Модернизация с того берега. Американские интеллектуалы и романтика российского развития

Необузданный универсализм американской мысли во время холодной войны, столь эффективно проиллюстрированный изменением взглядов на Советский Союз, отправил на задворки тех, кто был полон решимости исследовать культурные и исторические корни человеческого поведения. Таким образом, собственные утверждения Кеннана о том, что он был вне основного направления американской мысли 1950-х годов, имеют некоторые основания. Хотя его высоко оценили за внимание к идеологии в статье «X», сам Кеннан продолжал описывать СССР в партикуляристском ключе, как неотъемлемо русский. Это различие помогает объяснить недовольство Кеннана его собственной знаменитой статьей, а также его утверждение о том, что он родился не в ту эпоху, «экспатриантом» своего собственного времени [Kennan 1989: 3].

Обрисовав в начале холодной войны внешнеполитические последствия универсалистской мысли, Кеннан вскоре оказался в знакомом месте: на задворках. В мире, дифференцированном не по национальным особенностям, а по степени индустриализации – процесс, к которому Кеннан относился настороженно, – принятие его статьи «X» означало шаг к упадку партикуляристских представлений о Советском Союзе[593]. В эту новую эпоху универсализма исследования Советского Союза будут сосредоточены на социальной структуре, экономическом производстве и идеологии. Хотя переход к универсализму в советологии 1950-х годов едва ли был завершен, он продвинулся достаточно, чтобы оставить непонятого «холодного воина» Кеннана без внимания.

Вместе с Кеннаном на второй план интеллектуальных дебатов отошли идеи поколения профессиональных дипломатов, хорошо разбирающихся в языке, географии и национальном характере. Повышенное внимание к СССР не привлекло американских дипломатов (даже тех, кто получил образование по регионоведению) к более широким общественным дебатам. Этому препятствовал диктат профессиональной этики. В научной среде советологи послевоенного периода игнорировали большинство довоенных работ с партикуляристским уклоном. Существовало несколько исключений из этого правила: книгу Джеройда Робинсона «Сельская Россия» и тома Уильяма Генри Чемберлина о русской революции все еще читали в послевоенную эпоху довольно часто и охотно. Но само новое направление советологии опиралось на нарратив о модернизации – область, которая поднялась над своими партикуляристскими корнями, охватив общие теории общества[594].

Свидетельством этого нового направления, по иронии, стало переиздание знаменитого путевого дневника маркиза де Кюстина, написанного в XIX веке. Бывший посол в Москве Уолтер Беделл Смит и его друзья были поражены аргументом де Кюстина о том, что царский деспотизм являлся результатом русского характера. Эти дипломаты полагали, что опыт де Кюстина в России был сходен с их собственным век спустя. Сам Кеннан часто ссылался на де Кюстина в публичных лекциях в начале холодной войны[595]. Публикуя работу в весьма известном издательстве, посол Смит настаивал на том, что идеи французского дворянина все еще применимы; этот момент дополнительно подчеркивается новым названием «Путешествие для нашего времени». Смит раскритиковал тех, кто считал, что «русский народ такой же, как люди везде, и только правительство отличается». Бывший посол настаивал, что это неправда: «Народ тоже отличается <…> отличается от других цивилизаций» [Smith 1951: 10]. Тем не менее книгу ждал полный провал. В единственном научном обзоре, краткой заметке в журнале по социологии, переводу книги была дана высокая оценка, но отмечалось, что ее полезность ограниченна. Она «проливает свет только на социальную преемственность», – писал молодой ученый Александр Вучинич; для понимания полной природы «советского общества как исторически уникальной структуры» потребовались бы другие источники. Реакция в популярной прессе была аналогичной. Ханс Кон подчеркнул, что сходство между Россией XIX и XX веков было просто «внешним». Рецензент «The Nation» утверждал, что обсуждение в книге вечных русских черт «скорее затуманит, чем осветит» текущее положение дел в СССР. А сын Луиса Фишера Джордж, историк, опасался, что работа де Кюстина станет «кладезем глупых аналогий». Только Чемберлин выразил свой безоговорочный энтузиазм по поводу книги[596]. Кеннана эти критические замечания не задели, и в конце 1960-х годов он вернулся к работе де Кюстина. Его исторические исследования заставили его усомниться в точности описания работы 1839 года, однако он счел ее убедительным описанием России, которую он знал в 1930-х годах [Кеннан 2006: 122–123]. Только среди партикуляристов работа де Кюстина оказалась актуальной в эпоху холодной войны.