Мое особое мнение. Записки главного редактора «Эха Москвы»

Изменения в Москве в основном меня радуют. Я как человек старомодный должен бы брюзжать. Но брюзжать не хочется. Самое главное – это возросшее количество пешеходных улиц. Хотя я сам гуляю мало, я понимаю, что город – это пространство для прогулок, а не для езды. Ездят по делу, а ходят для удовольствия. Второе приятное изменение – это преобразование парков. Стало безопаснее, удобнее, развили инфраструктуру. Хочешь – иди пешком, хочешь – поезжай на роликах или на скейтборде. Это здорово.

Плохо, что исторический центр в нашей столице не уважается. Я не считаю, что нужно сохранять развалины, но тяжело переживаю, когда моя старая Москва сдается под натиском стекла и метала. Тем не менее я не считаю, что стоит убиваться по снесенным домам. Москва – перемешанная, она не может быть одностилевой, как Петербург. Я даже не против архитектурной симуляции. Вот построили храм Христа Спасителя – и хорошо. Это копия, но для моего сына, который родился в 2000 году, он всегда там стоял, никакого бассейна на этом месте и не было. Поставят, предположим, в Кремле Чудов монастырь – для наших внуков это будет частью их настоящего. Город хорош в динамике и разнообразии. Питер красив, но для меня он – туристический. Там хорошо пройтись, полюбоваться, но не жить. Жить надо в кривых переулках с разномастными домами.

Сейчас я гуляю мало. К сожалению, я человек узнаваемый и охраняемый. Стоит выйти, к тебе сразу подойдут с вопросами о политике. Я даже с сыном практически не гуляю. В основном вижу город из окна автомобиля. В кофейни я иногда хожу, встречаюсь с людьми, но часто нам мешают разговаривать, прерывают. У меня есть несколько ресторанов, где такое поведение не принято. Там сидят известные люди и делают вид, что не знают, не замечают друг друга.

Раньше Чистопрудный был единственным открытым бульваром. Здесь встречались, катались на коньках, дрались школа на школу. Я тоже участвовал. Как-то раз экс-глава администрации президента Ельцина Александр Волошин рассказал мне, что тоже учился в школе на Чистых. Может быть, когда-то маленький Венедиктов бил морду маленькому Волошину. Или наоборот.

В основном мы проводили время на улице. Зимой играли в снежки, летом – в «казаки-разбойники». Конечно, мы часто катались на коньках по замерзшим прудам. В один прекрасный то ли февральский, то ли мартовский день я провалился под лед. С коньками, в шубе. Незнакомая добрая душа вытащила меня из воды. Я даже не успел испугаться. Пришлось в дикий холод идти в мок-рой шубе домой.

В марте месяце мы пробивали лед, получались ручьи. По ним мы пускали кораблики на время, придумывали для них специальные флаги. У меня был флаг со слоном, по мотивам камбоджийского. Наверное, поэтому сейчас я адепт Республиканской партии США.

Я учился во французской спецшколе в Лялином переулке, между Покровскими Воротами и Курским вокзалом. В классе я не был лидером (за исключением того, что касалось всяких КВНов и спектаклей) – был ботаником. Учился хорошо, был книжным мальчиком, но не прочь был и подраться, конечно – желательно по делу. Ложка дегтя в хорошем аттестате – лишь тройка по черчению в восьмом классе. Я до сих пор не могу провести от руки прямую линию. Уже на последнем уроке мой учитель по черчению сам за меня нарисовал какую-то фигуру и сам поставил «три» своему же рисунку, и сказал: «Уйди! Чтобы я тебя больше не видел!» И с тех пор я его и не видел, уже лет сорок, наверное.

Хотя школа была с изучением французского языка, я был не лучшим его знатоком. Больше, чем язык, меня интересовала история. Но при этом у меня хорошо шли математика, физика и химия. Я хорошо считал в уме. У меня был лучший устный счет, я бил все рекорды. Долгое время не мог выбрать между химией и историей. Но когда мы перешли на органическую химию, я понял, что мне это скучно. Вот неорганическая и тогда, и сейчас мне безумно интересна. Опыты, набор «Юный химик», два раза взрывал унитаз в коммунальной квартире. Я закрывался в ванной или в туалете, проводил опыты.

Самое яркое воспоминание за школьные годы – редкий в те годы приезд французских учеников по обмену в Москву. Нам было по 13–14 лет – соответственно любовь-морковь к французским лицеисткам! Что меня лично поразило в первой же поездке с ними по Москве – они не давали платить за себя в троллейбусе! Для нас это была чума, а у них так принято – каждый платит за себя. На этом вся любовь и закончилась.