Мое особое мнение. Записки главного редактора «Эха Москвы»

Когда в гостиницах стали продавать «Фигаро» и «Монд», я их покупал, очень дорого – 60 копеек номер стоил, читал. Кстати, готовясь к диплому, я прочитал впервые полностью доклад Хрущева на XX съезде в газете «Монд» на французском языке. Совершенно случайно наткнулся.

Я не слушал ни одной радиостанции до «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына. Вот когда по «Свободе» стали читать «Архипелаг…», я включил радио и стал слушать. Слушал – и мурашки по телу! Отказывался верить. И не я один. Патриарх Алексий однажды рассказывал, как пытали и расстреливали священников на Бутовском полигоне, и некто из сильных мира сего спросил: «Как пытали?! Как в гестапо – иголки под ногти? Мы не можем в такое поверить!» Поэтому после развала Союза у многих, включая меня, был долгий период переосмысления советского прошлого. У некоторых он продолжается до сих пор, и к самой личности Сталина у людей разное отношение. Наш президент, насколько я знаю, не сталинист. Например, он очень часто в закрытом, непубличном режиме говорил, что СССР много задолжал Русской православной церкви, подвергая ее гонениям. Он осознает, что долги пора отдавать. И в этой части с ним можно согласиться.

Поскольку у меня все букинисты были знакомые, я скупил все стенографические отчеты партийных съездов сталинского периода, которые были запрещены к продаже, но из-под полы, естественно, продавали. У меня все это было. И я понимал, что не так все однозначно в нашей истории, как объясняли в школе. Кроме того, у меня был интерес, я не скажу к поэзии, но к литературе. Мне было это интересно читать. На Кузнецком Мосту и на Пушечной улице по выходным был черный рынок книг. Там продавали то, что нельзя было купить в магазинах. Я ходил туда и покупал там то, что тогда не печаталось – Мандельштама, Андрея Белого, футуристов. Причем меня не интересовали книги эмигрантского издательства «Посев». И первая книга, кроме «Архипелага…», которую я купил на этом черном рынке, это были «Гадкие лебеди» Стругацких. Я был большим фанатом братьев Стругацких. И я точно понимал, что это про Советский Союз. Она была в жутком машинописном сфотографированном виде, переплетенная. Как сейчас помню, купил ее за 40 рублей. Для того времени это безумные деньги – средняя зарплата тогда была 80 рублей.

Когда я пришел в школу, где проработал двадцать лет, мне дали под классное руководство четвертый класс. Заметьте, не 4-й «А»! Но мы все равно были во всем первые! Я взял за правило каждые выходные со своим классом выезжать на реставрационные работы памятников истории и культуры. Разгребали мусор, лазали по чердакам, чистили Данилов монастырь, Донской монастырь, церковь Михаила Архангела, ездили в Мураново в усадьбу Тютчева. Мои ученики уже к седьмому классу имели уже где-то по сто поездок и по золотому значку общества охраны памятников, чем очень гордились. А вот их учителю Алексею Алексеевичу на райкоме комсомола за эти поездки и прикосновения к истории сильно влетело: комсомолец возит детей на реставрацию церквей! Через несколько лет сплоченный класс уже и сам сумел поддержать своего учителя на комсомольском бюро. В выпускном классе одна из наших девочек забеременела, класс отстоял ее перед комсомольской организацией – ведь тогда за аморалку исключали из школы. И когда завуч спросила, кто сидеть будет с этим ребенком, мои дети ответили: по очереди! И ведь сидели, и ходили, и воспитывали! И дали девочке возможность сдать экзамены – она родила как раз к концу 10-го класса. Я один бы ничего не отстоял, а так я горячо их поддерживал и даже ими прикрывался в каком-то смысле. Но детки были, конечно, боевые. Сейчас жизнь их уже раскидала по разным городам и странам.

После начала войны в Афганистане, когда я уже второй год работал в школе, под «афганский призыв» попали мои первые выпускники. Двое вернулись в гробах – «двухсотым грузом». Буквально год назад я им двойки ставил, а теперь наших детей нет… Мы всегда говорим про учеников «наши дети», ведь они больше времени проводят с нами, чем с родителями. Еще моя первая школа находилась в таком неблагополучном районе рядом с Востряковским комбинатом и кладбищем, что, обходя родителей учеников, на третьей квартире заканчиваешь, потому что там успели крепко выпить и говорить уже не о чем. Потом я преподавал в «офицерском районе», куда приходили гробы из Афгана. Одноклассники собирались у меня дома, и мы обсуждали, что Ванька пропал, Сашка на связь не выходит…

В 1983 году мама с сестрой уехали из страны, эмигрировали по еврейской линии в США. У меня тоже была возможность уехать. Меня уговаривали. Я отказался. Хотел остаться в Москве. Я уже пять лет работал в школе, не мог бросить детей. Это моя страна, говорил я, наверно, слишком пафосно.