Мой личный врач

«Ни фига себе, – подумала я, – академик в качестве семейного врача! В советское время такое себе только члены Политбюро позволяли… Вот ведь как демократизировалось общество!»

– Скажи, а бабушку твою тоже этот, мм… академик лечит?

– Он всех лечит, кроме нас с папой. Мы не болеем…

– А что, все остальные болеют?

– Не то чтобы очень, как бабуля, но у мачехи часто голова болит, у ее матери, тети Ксаны, ноги, у прадедушки Мити – спина… – И неожиданно предложила: – Хотите, я вам наш сад покажу?

– С удовольствием. Ты не против, если я возьму с собой фотокамеру?

– Нет, конечно. А почему вы спросили?

– Ну, я не знаю, может быть, у вас здесь не разрешено фотографировать.

– Своим можно. Правда, отца сейчас всякие репортеры достают, но сюда им не пробраться. Дядя Паша, начальник папиной охраны, сказал, если кто из них в дом просочится, он ему всю фототехнику растопчет в мелкую крошку.

Я поежилась, представив, как тяжелые ботинки охранника давят хрупкое тело моего обожаемого «Никона D 300», но ничего не сказала.

Сад был велик, роскошен и наполнен благоуханием. Кусты сирени, цветущего жасмина и бульденежа чередовались со стайками голубых елей и ухоженными газонами, где из нежно-зеленой травы выглядывали головки маргариток и анютиных глазок. Изящные альпийские горки соседствовали с пышными кустами белых, розовых и алых пионов, растрепанных и свежих после недавнего дождя. Причудливые деревянные мостики через журчащие ручьи, фонтанчики, шпалеры роз, куртины лилий и прочих чудесных цветов, названия которых я не знала, дополняли сей парадиз. Я накинулась на все это великолепие, как изголодавшийся пес на кусок колбасы, и только успевала нажимать кнопку на фотокамере.

– Хочешь, я сниму тебя здесь, на мостике, на фоне вон того фонтана? – спросила я Анюту, которая стояла рядом со мной и постукивала по ноге ивовым прутиком.

– Нет, не хочу, я не люблю фотографироваться, – хмуро ответила девочка.

– А жаль, у тебя очень выразительное лицо…

– Ну да, Буратино могу играть без грима, – хмыкнула дочь господина Шадрина.

За самоиронией пряталась горечь – девочка явно комплексовала по поводу своей внешности.

– Зря ты так! Если уж прибегнуть к сравнению, то ты похожа не на Буратино, а на британскую звезду Эми Уайнхауз. Знаешь такую?

– Да, знаю, она здорово поет, только она старуха уже…

– Ну, я бы не сказала, что она старуха. Ей где-то 25 лет… Кроме того, дело не в возрасте, а в сходстве: у нее, как и у тебя, лицо такой, я бы сказала, штучной работы. И потом, мне кажется, что ты, как и она, девица фотогеничная. – Глядя на Анюту через видоискатель, я быстро сделала несколько снимков. – Потом покажу, что получилось. Если не понравится, сотрем…

– Ладно, – вцепившись зубами в ноготь указательного пальца, согласилась Анюта.

– Тебе говорили, что ногти грызть неполезно?

Анюта спрятала руки за спину.

– Говорили. Просто у меня привычка такая.

– Что, с раннего детства?

– Нет, я ногти стала грызть после маминой смерти, – и она посмотрела на меня исподлобья.

Я ничего не ответила, а лишь погладила ее по плечу.

Мы помолчали.

– Хотите, я вам наших собак покажу?

– Хочу. Я собак люблю, у меня много лет была колли – шотландская овчарка.

– А у нас – кавказские овчарки.

– Серьезные звери. Они мне тоже нравятся. Я даже была лично знакома с одной из них. Ее звали Клавдия, и она выполняла команды только в том случае, если ей их подавали на латинском языке.

– Почему?

– А потому что ее хозяином был профессор медицинской академии, который с детства приучил Клашу к латыни. Говорил, что она обожает оды Горация и особенно первую речь Цицерона против Катилины: «Quousque tandem Catilina, abutere, patientia nostra».

– Ага, знаю: «Доколе, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением», – подхватила Анюта.

– Откуда сии могучие знания? – удивилась я.

– У нас в гимназии латынь с пятого класса учат.

– Солидно… Ну так вот, собачища была огромная, мощная, а хозяин – маленький сухонький старичок. Но слушалась она его беспрекословно…

Так, разговаривая, мы прошли в глубину сада, где около бетонной стены, опоясывающей усадьбу, был устроен просторный вольер с внушительной конурой. В вольере обитали две могучие псины, рыжая и белоснежная. Увидев Анюту, они кинулись к загородке, сделанной из толстой проволочной сетки, укрепленной на металлических столбах, и начали гулко гавкать, припадать к земле и вилять пушистыми хвостами.

– Ух ты, какие красавцы, – восхитилась я. – Как их зовут?

– Руслан и Пери.

– А вы гулять их выпускаете, или они все время здесь сидят?

– Конечно, выпускаем! Они всю ночь в саду бегают, территорию охраняют.

– Да у вас и без собак здесь как в крепости. Еще и колючая проволока на заборе.

– А, это от предыдущего хозяина осталось. Папа этот дом купил, когда я в школу пошла. Его построил какой-то крутой бандит. Потом его убили, а его жене нужно было бежать за границу, ну она и продала дом по дешевке.