Мои воспоминания (в 3-х томах)

   С первых дней войны он бросил свое любимое искусство и поступил в Красный Крест. Он работал на Западном фронте; сновал между Варшавой и Петербургом. За месяц до смерти он прислал мне открытку, помеченную: Варшава, Вейская улица, 21, 17 мая; на оборотной стороне -- Лозенковский театр. 15 июня 1915 года он скончался от злокачественной желтухи; говорили, что он заразился удушливыми газами в санитарном поезде. Прав ли он был, оставив свое любимое дело, то, которым жил?.. Не нам судить. Один раз в жизни он забыл, что прошлое есть его настоящее. Сам же он сказал в первой строке своей книги "Венок мертвым": "Всякая книга о прошлом есть в то же время книга о настоящем". Можем отнести к нему его же слова и сказать: "Всякий человек, трудящийся над прошлым, в то же время трудится для настоящего". Один раз в жизни он забыл об этом, один раз в жизни вернулся в настоящее, один раз ушел от прошлого и -- ушел от нас... После его смерти его мать подарила мне дорожный письменный кожаный портфель с принадлежностями, с адресной книгой, с его визитными карточками, с несколькими порошками антипирина -- все, как осталось после него; также картину, семейный портрет -- дама с детьми, работы Теребенева, висевший в его кабинете в Петербурге. Портфель пропал во время "национализации" моих вещей в уездном городе Борисоглебске, портрет, говорили мне, находится в музее, в Тамбове...

   Номер его телефона был 52-74...

   В числе многочисленных свидетельств его доброго ко мне отношения вот одно из самых для меня дорогих. Я получил от него экземпляр его книги "Венок мертвым". Открыв первую страницу, я увидел следующее стихотворение:

   КН. С. М. ВОЛКОНСКОМУ

   Бывают дни, когда, надев халат,

   Я, к этой жизни более не годный,

   Отдаться дням давно минувшим рад --

   Своей причудой старомодной.

   Мне надоело все: друзья, враги,

   Любовницы, "Бродячая Собака",

   От лени утром не могу поднять ноги,

   А вечером напялить фрака.

   Пусть дождь стучит лениво за окном,

   Бегут часы и год бежит за годом,

   Причудой странною наполнил я весь дом,

   И тени бродят хороводом.

   О, время то вернулося когда б, --

   Чесали бы к ночи мне долго девки пятки,

   Или разряженный лакей-арап

   Влезал, улыбкою сверкая, на запятки!

   Эй, девки! Фекла, Мавра, Агафон!

   Где ж Акулина, избранная муза?

   Хочу играть сегодня в фараон, --

   Прошу позвать сюда мусью француза!

   Пришел -- такой разряженный, смешной;

   Блюдя свои дворянские заветы,

   Заводит длинный разговор со мной

   Времен Мари-Антуанетты.

   Что он теперь? -- лишь жалкий эмигрант,

   Живет всегда в пустой надежде,

   А прежде был придворный, ловкий франт.

   О, вечно это "прежде", "прежде"!

   И странно мне, что повесть давних лет

   Мне смутным эхом сердце взволновала.

   Что это, правда, жил я или нет --

   В дней Александровых прекрасное начало?

   Но Вам, мой друг, далькрозовский ритмист,

   Да не покажутся рассказы эти стары;

   Вы помните, что дед был декабрист

   И сами Вы писали мемуары.

   И, может быть, прочтя одну главу

   Той книги, где собрал я старческие бредни,

   Почудится и Вам, как будто наяву,

   Сон жизни, снившийся намедни;

   Пусть жизнь бежит лениво мимо нас,

   Бежит до смертного покрова;

   Я знаю, с Вами жил я где-то раз

   И с Вами где-то встречусь снова!

ГЛАВА 4

Немецкий театр: Бассерман, Моисеи, Рейнгардт -- Мейнингенцы -- Венский Burglhealer: Вольтер, Зонненталь, маленькая Hohenfels

   Через Врангеля я сошелся с Маковским, редактором художественного журнала "Аполлон". Он открыл мне страницы своего журнала, и в течение четырех лет я был его сотрудником; но затем в 1914 году и Врангель и я, мы разошлись с редакцией и вышли. Тем не менее, несмотря на неустойчивость личных отношений, несмотря на некоторую неопределенность направления журнала, сохраняю об "Аполлоне" самое нежное воспоминание как о воплотителе того, что было самого прекрасного и самого нарядного в русской художественной жизни. У меня в деревне был весь "Аполлон", от первого номера до последнего... Теперь иногда вижу милую обложку на тротуаре, среди разложенных на асфальте Никитской и Арбата остатков прежних библиотек; одни продают, другие покупают. Какая картина умственного хаоса -- эти разрозненные книги, валяющиеся в уличной пыли! Какое сказывается в этом разрушение плотин, отсутствие русла. Красноречивы бывают мелкие явления жизни. Можно подумать, что жизнь нарочно устраивает "аллегории". Разве не аллегория -- когда встречаю профессора университета, везущего салазки с дровами, или знаменитого врача с мешком картофеля на спине? И "Аполлон" на грязной мостовой -- разве не аллегория? Право, символ куда красноречивей статистики...