Мои воспоминания (в 3-х томах)

   -- Нельзя. Эти вечные исключения, это невозможно.

   -- Да я не разрешал, я даже не прошу, а только предупреждаю вас.

   Никогда не видал министра в таком взъерошенном состоянии, как по поводу этого пустяшного случая.

   Проходит три недели, приходит ко мне правитель канцелярии министерства Двора Александр Александрович Мосолов -- от имени Фредерикса.

   -- Барон прислал меня, чтобы сказать вам, что он Каменскую представил к пенсии.

   -- Как? Против правил?

   -- Да, против правил, но его то беспокоит, ему неприятно, ему неловко, что это, так сказать, против вашего решения...

   -- То есть у меня никакого решения не было: я поступил по правилам. Если барону желательно поступить иначе, он поступает против правил, а не против меня.

   Положение Мосолова в данном случае было труднее моего. Он за министра извинялся, он его извинял; но ведь кто извиняет, тот осуждает. Вот этакое официальное танцевание человека перед человеком для меня всегда бывало невыносимо. Так было просто Мосолову, тем более при наших с ним добрых, "равноправных" отношениях, сказать мне: "Ну что нам поделать с нашим бароном!" Нет, очевидно, это не соответствует формам служебных отношений...

   Пост директора императорских театров неприятен. Только тот, кто не бывал там, мог желать туда попасть. Дерганья с утра до вечера; вечные ссоры, претензии, недоразумения. По нескольку раз в день приходится творить суд Соломонов. Все люди больные, издерганные; приемный день -- это какая-то санатория. Люди начинали изложение своего дела со словами:

   -- Князь, позвольте с вами говорить как с человеком.

   -- Да, пожалуйста; мне будет очень обидно, если вы будете говорить со мной не как с человеком.

   Затем, это ведомство, в котором нет границ, ни пространственных, ни временных. Пространство не ограничено, потому что всякое дело из дирекции театральной выносится и разносится. Все, что делается в конторе, известно за кулисами, есть достояние всего города. Время не ограничено, как в других ведомствах, потому что везде дела приканчиваются к вечеру, а в театральном ведомстве даже после спектаклей еще бывают дела, сюрпризы на следующий день. Только полицию, я думаю, можно по непрестанным дерганиям сравнить с театрами. У меня в приемной висела огромная "Буря" Айвазовского; я говорил, что это картина театрального ведомства.

   На директора театров смотрят, директора театров судит всякий -- и серьезный и несерьезный человек, и служащий и неслужащий, люди всех профессий, всех вкусов; его одобряют или осуждают все уровни понимания и непонимания. И вот уж где я убедился, что люди интересуются чужими делами, даже, скажем, чужими пустяками. Поражала меня легковерность людей в области недоброжелательности. Как легко перед нелепой выдумкой забываются годы знакомства. Люди, с которыми был в хороших, казалось, отношениях, спрашивали: "Правда, что вы заставили такую-то артистку полчаса в передней прождать?" Сперва я возмущался, а потом стал отвечать: "Правда, правда", -- чтобы только отстали. Поражало меня, какие глупости занимают людей. Я обходил декорационные залы Мариинского театра. Они помещаются на чердаках; приходилось подниматься по узким грязным лестницам; тут и пыль, и паутина, и опилки. Я отвернул брюки. Я даже и забыл бы об этом. Но три года после моего ухода из дирекции мне об этих отвороченных брюках говорили. Очевидно, они поразили тех нескольких человек, которые мне сопутствовали.

   Я уверен, что многие, читая эти пустяки, испытают большое разочарование. А мы-то ждали, скажут они, что он будет говорить о своей деятельности, о художественной программе... Нет, пожалуйста, если вы ищете в этой главе материала для истории театра, бросьте, не читайте. Для меня моя кратковременная "директория" была уроком жизни, изучением людей, обычаев, нравов. И это все в моей памяти запечатлелось гораздо больше, чем то немногое, что я успел или не успел сделать. Предоставляю другим судить и подводить оценки; пусть другие, если им интересно, говорят обо мне, -- я предпочитаю говорить о других...

   Пост директора императорских театров приятен для родственников директора императорских театров. Вести вечером пальцем по афише, выбирать спектакль и ехать в любой, приезжать с отдельного подъезда, сидеть в великолепной ложе и не нести при этом ни малейшей доли ответственности -- как приятно! Когда я вышел из дирекции, брат мой Петр сказал: "Я подаю в отставку из братьев директора театров". Оказывать гостеприимство в директорской ложе было приятным преимуществом. Я им пользовался, не всегда сообразуясь с требованиями придворного этикета. Когда приехал и жил у меня знаменитый итальянский трагик Сальвини, я повез его с собой в балет. Актер в директорской ложе, это было нечто еще невиданное. Из противоположной царской ложи все бинокли поднялись на него. Но мне ничего не сказали; нашли, что он похож на Бисмарка.