Мои воспоминания (в 3-х томах)

   И потом, меня всегда поражало: вокруг этих столов сколько разговора и сколько умолченного. Впрочем, умолчание есть установившийся прием. Когда Николай II получил телеграмму о Цусимском поражении, он играл в лаун-теннис. Он положил телеграмму в карман и продолжал игру. Тут было отчасти свойство характера, а отчасти был и обычай. В Аничковском дворце при дворе Александра III ни об одном проекте не говорили, об отъездах узнавали накануне и как-то вскользь, мимоходом. Среди придворных было даже такое выражение -- "le silence d'Anitchkoff" (молчанье Аничковского дворца). Но Николай II к обычаю прибавил и личные черты. Он за завтраком получил телеграмму о падении Порт-Артура. Кладя телеграмму в карман, он сказал: "Интересно, долго ли продержится Стессель..." И вот вокруг этих столов за ужином -- сколько веселого говора и сколько серьезно умолченного. У министра внутренних дел, например, сколько такого, о чем он говорит утром у себя в кабинете и о чем никогда не заговорит за ужином. Какие разные люди те, с которыми он говорит там, у себя, и те, с которыми разговаривает здесь; и как он обязан тем и как любезен с этими. Может быть, это так и нужно -- корни и цветы. Вся жизнь из корней и цветов. Но почему в неодушевленной природе это сочетание так красиво, а в одушевленной это соседство так жутко? Никогда на этих общественно-придворных верхах чувство беззаботности не заражало меня, и никогда чувство жуткости меня не покидало: мой шарик не летел.

   И почему-то всегда я думал о трех надписях к солнечным часам, которые читал не помню где.

   Первая надпись: "Uti umbra dies nostri" (Что тень дни наши).

   Вторая надпись: "Vos umbra, me lumen regit" (Вами тень, мною свет руководит).

   Третья надпись: "Ultimam time" (Бойся последнего).

   Всегда предносился мне этот "последний час". Всегда я ощущал наставленные ножницы Парки, готовые перерезать беззаботную пряжу под взором тщетной бдительности. И в какую огромную игру, в какой своеобразный танец превращалось все это, когда сплетались в сознании и беззаботность и жуткость, и цветы и корни, и хлебные шарики и бомбы... Помню, что во время коронации Николая II я говорил тем, с кем делился впечатлениями: это последняя. Среди тогдашнего апофеоза беззаботности я думал: что скажет бдительность, когда народу надоест кричать "ура", и что сделает этот народ, когда перестанет его тешить "зрелище"?

   И вспоминалось мне иногда, как в Америке после одной из моих лекций один из слушателей заговорил со мной. Жалею, не помню, кто он был. Огромный человек с внешностью вроде Петра Великого. В разговоре между прочим спросил меня, долго ли я останусь в Америке. Говорю, что должен поспевать на коронацию.

   -- Well, these things won't last long (Ну, эти вещи не будут долговечны).

   -- What do you mean? (Как так?)

   -- Are you a freemason? (Вы франмасон?)

   -- No, I'm not (Нет).

   -- Well... then... (Да, ну... в таком случае...)

   Никогда не испытал так ясно, что я прикоснулся к чему-то неизвестному, жуткому и огромному...

   С такими мыслями вращался я в сферах -- и в высших и в низших, и в придворных и в чиновных, и в сферах искусства и в сферах печати. И все мне казалось неустойчиво, преходяще, все имело лишь ценность временной формы. И цветы мне казались ничтожны, когда я думал о корнях, и корни мне были противны, когда думал о цветах... И всегда я ощущал, что "сферы" не для меня. Расскажу, как я из них вышел.

ГЛАВА 9

Фижмы

   -- Ах да, Волконский, я хотел вам сказать... я знаю, что "Фиамметта" требует много репетиций, теперь масленица, они устали -- дайте лучше в пятницу "Маркитантку".

   -- Слушаюсь, ваше величество.

   Это было в царской ложе Мариинского театра во время антракта. Только за три дня перед тем, в той же ложе, пробегая репертуар, государь мне сказал, что он так рад в будущую пятницу увидеть балет "Фиамметта", которого никогда еще не видел. Почему же вдруг отмена? Я, конечно, мог ответить, что артисты вовсе не устали, что одноактный балет не требует репетиций, что все рады показать государю что-нибудь такое, чего он еще не видал... Но я знал, что мои слова будут ни к чему. Я слишком хорошо чувствовал, что то, на что он ссылался -- усталость артистов, праздники и пр., -- это не причина, а лишь предлог.