Мои воспоминания (в 3-х томах)

   Вот это самая безотрадная сторона наших умственных настроений и критических порывов: люди не имели точек сравнения, они выходили сражаться в умственном смысле натощак, они были неучи в том деле, о котором судили... Один семинарист смотрел на висевшую в моей комнате копию "Мадонны со щегленком" Рафаэля, в которой, если помните, маленький Христос поставил свою ножку на ступню Богородицы. Он смотрел, смотрел, губы складывались все брезгливее, и наконец промолвил: "А у Христа-то нога огро-о-омная..." Подошел к картине ближе: "Ах да, вот оно что". И не понимают люди, что они не Рафаэля оскорбляют, а только подобным подозрением выдают свое убожество. А был он близок к кругам студентов Академии художеств... Жалко, глубоко жалко было тех людей... Этот семинарист спился. Большинство из них бродило с волчьими паспортами. Немногие смирялись, поступали на службу и являли впоследствии бесцветный образец чиновной благонамеренности. Каторжник или чиновник -- увы, русская действительность не доставляла много разнообразия в пределах этих крайностей.

   Таковы были представители людской породы, наводнившие собой университеты, земские учреждения, больницы, школы, залившие собой необъятные пространства нашей родины с удручающей одинаковостью не только настроения, но и внешних форм его проявления. Таковы были "нигилисты".

   Если захотим в этих людях найти черту, общую с представителями иных течений в наших культурных слоях, то мы отметим то, на что указывает гениальный мыслитель, чьи слова приведены в виде эпиграфа к этой главе. Теоретичность, надуманность, книжность -- то, что Шпенглер называет "вычитанностью" и в чем видит общее качество русской "интеллигенции". Оторванность от условий и требований действительной жизни -- вот что единит все наши умственные течения. И вот почему даже те малочисленные представители общественно-политической культуры, которые заявили себя с положительной стороны, сливаются с этим бродячим стадом отрицателей и перед судом родины пропадают в общем море непригодности.

   В пятидесятых годах писатель-критик Аполлон Григорьев пустил в ход слово "почвенники"; образовалась "партия" этого имени, кажется, никакой роли не сыгравшая; но название знаменательно как признак прозорливости, с какой люди выбрали своим путеводным началом то самое, чего русской жизни больше всего не хватало. Да, беспочвенность и книжность на верхах; в низах же постепенное расшатывание и обольщение народа обещаниями и распадение его ненавистью.