Мои воспоминания (в 3-х томах)

   -- Да Ленин нам препроводил -- из вашего архива в Борисоглебске.

   Значит, совет был исполнен. Но на судьбу оставшихся вещей это не имело влияния. Через несколько месяцев я узнал, что Борисоглебская чрезвычайка получила от Ленина благодарность за бережное отношение к историческим ценностям. Только и всего... Что я здесь рассказываю, происходило уже после меня. Возвращаюсь к последним дням моего в Борисоглебске пребывания.

   5 мая вечером я сидел у моих добрых знакомых и по просьбе хозяйки играл на разбитом ее пианино. Было половина одиннадцатого, и помню, что по просьбе хозяйки же играл я "Aufenthalt" Шуберта. Входит Елена Николаевна и говорит: "Вам надо уезжать". Оказывается, чрезвычайная комиссия приходила в дом; искали меня для расстрела. Любопытный допрос.

   -- Где бывший князь Волконский?

   -- Уехал под Москву.

   -- Когда?

   -- Первого числа.

   -- Дайте ответственную расписку, что это правда.

   -- С удовольствием.

   -- Ну, все-таки мы дадим знать по уезду о задержании бежавшего бывшего князя Волконского. Кто он такой? Генерал? Военный?

   -- Нет.

   -- Царский чиновник?

   -- Нет.

   -- Так кто же он?

   -- Бывший князь Волконский, литератор.

   -- Литератор? Да? Где же он пишет?

   -- Где -- довольно трудно сказать, а книги вот здесь есть; можете посмотреть.

   -- Где его комната?

   -- У него нет комнаты.

   -- Где он спит?

   -- В этой комнате.

   -- Где его кровать?

   -- У него нет кровати.

   -- На чем же он спит?

   -- Вот на этом диване.

   -- Где его письменный стол?

   -- У него нет письменного стола.

   -- Где же его бумаги?

   -- Что есть, то под этим столом.

   -- Где его револьвер?

   -- У него нет револьвера и никогда не было; да и стрелять он не умеет.

   -- Ну как же! Когда понадобится, отлично подстрелит кого надо... Что в этих сундуках?

   -- Зимние вещи, подушки, одеяла...

   -- А где спрятаны пулеметы?

   -- В доме их никто не имеет и не прятал, но вы можете искать.

   -- Что вы делали, когда мы пришли?

   -- Книжку читала.

   -- Какую?

   -- Стихи Бодлера.

   -- Покажите... Иностранная...

   Так продолжалось в течение пяти часов: вопросы, обыск и все вперемежку с ругательствами. Прислуга трепетала; русский Франц лепетал и заикался...

   "Вам надо уезжать".

   После этого я ушел к моей старушке мещанке, чтоб уже не выходить от нее. Только было решено, что на другой день вечером, в десять часов, мне выйти на мост, -- мне принесут платье, чтобы переодеться.

   Вечером я вышел. Деревянный мостик через сухой овражек, или, как у нас говорят, буерак, лежал в луне. Пылью дышал сухой воздух; тополя не трепетали... Мне передали солдатскую шинель и фуражку. На другое утро в четыре часа пришел Иван Кузьмич Краснобаев. С котомкой платья и котомкой белья, напутствуемые пожеланиями и булками старушки, мы вышли. У нее остались кое-какие мои рукописи и пишущая машинка. Она их после моего отъезда закопала в землю и через два года прислала в Москву. Машинка была совсем ржавая, а рукописи, когда я их развернул, рассыпались в моих руках... В двух верстах от города должен был ожидать нас верный человек с телегой. Мы пошли. Улица пересекала железнодорожное полотно. На полотне стоял часовой, он "товарища" не окликнул... У последних изб города на бревнах сидели, ожидая нашего прохода, Елена Николаевна и тот добрый приятель, который снабдил меня солдатской шинелью. Мы мельком простились и прошли дальше...

   С южной стороны под Борисоглебском пески; идти не совсем легко. Солнце начинало греть -- вставал яркий, жаркий день... Наконец стала видна телега. Мы сели и развалились. До села Поворина двадцать верст; там имели у кого отдохнуть, было письмо, а до станции оттуда восемь верст. С южной стороны под Борисоглебском, за песками, начинается широкое займище -- так у нас называются пойменные места: тут слияние Вороны с Хопром; весной и осенью непролазно топко, а летом сухо, колко, тряско. Из гати хворост торчит, на мостках дырявые доски подпрыгивают... Вода в затонах рябится и серебрится. Взлетает чибис с хохолком, крылья подбиты и две лапки еще висят -- не успел подобрать... Река все ближе; пошли камыши... Нет-нет дыхнет болотной прохладой. А сверху печет. Телега стучит и толкается; сено колется и пахнет... Тихо в мире, грозно на душе...

   И куда не обернешься,

   Только небо да камыш...

ГЛАВА 14

Озверение

   Я знал, что я осуществлял кроме бегства от людей еще и бегство из природы; путешествие в Поворино было последним с ней соприкосновением; волна революции выкидывала меня вон, после этого я три с половиной года провел на городской мостовой: булыжник, пыль, асфальт. Три с половиной года не видал, как хлеб растет, и часто думал: увижу ли когда?..

   Мои друзья Охотниковы жили на Дворянской улице. В Тамбове, как, вероятно, и во всех других городах, новые названия улиц только на дощечках значились и все "Советские" продолжали называться "Дворянскими".

   Михаил Михайлович Охотников был много лет председателем управы в Усмани и был одним из редких, которых революция переизбрала. Он был женат на дочери писателя Потапенко, Дионисии Игнатьевне. Бежав из имения, они осели в Тамбове.