Мои воспоминания (в 3-х томах)

   На публику, однако, ту публику, которая теперь наполняет наши залы, это производило впечатление своей массовостью. Это было одно из тех достижений, которые рассчитаны на невежество. Это типичное проявление самого разрушительного в искусстве принципа -- дешевки. Дешевкой, то есть отсутствием сознательной работы, направленной на завоевание известных законов мастерства, отличается все, что предлагается в России в смысле сценическом. Публика такая, что не имеет не только способности, но и возможности отличить и разобраться: она лишена точек сравнения, она судит по-своему и иногда неожиданно.

   В Малом театре идет "Стакан воды" Скриба.

   -- Видели "Стакан воды"? Отвечают как-то нехотя:

   -- Видели... видели...

   -- Как вам понравилось?

   -- Ну как сказать?.. Ничего особенного... Да потом ведь стакан воды всего один раз только появляется...

   Стоят двое на улице перед афишей. Она говорит:

   -- Куда пойдем?

   -- Ну, хошь в Малый пойдем?

   -- А там что идет?

   -- "Волки и овцы".

   -- Ну да, как же... Не видала я, что ли, деревни...

   Да, критики нет, сознательных требований из публики нет. И искусство, подлаживаясь, принижается. Помню, вначале актеры страдали от необходимости играть перед такой аудиторией, в которую, как они чувствовали, ничто не проникает и только самое грубое вызывает смех. Но понемногу стали приноравливаться -- покатились по наклонной угождения...

   В этом сомнительном направлении сережниковская многоголоска пользуется сомнительным почетом... В ГИСе, где вообще настоящей работы было очень мало, все приносилось в жертву многоголосной декламации. Она служила предметом концертных выступлений, ею было залито расписание занятий, в угоду этого "предмета вывоза"; когда предстояло выступление, выпадали лекции.

   Под покровительством Сережникова ученики ездили и в поездки: в Киев, на Кавказ, собирались по Волге. Но чаще всего ездили в Смоленск. Там был ректором вновь основанного университета брат Сережникова, Сергей Константинович. Он был когда-то гувернером детей моего покойного брата Григория, когда он жил в Ментоне; там и я его видал. В Смоленске через Сережникова получил и я приглашение на несколько лекций. Об этом стоит сказать два слова.

   Я поехал по приглашению местного наркомпроса, с платою двадцати пяти тысяч за лекцию, на всем готовом. Поместили меня в какой-то канцелярии -- комната приличная. По приезде получил счет за перевоз в мою квартиру кровати -- шесть тысяч. Самовар мне сторожиха поставила, но чай я мешал щепкой, а ножа не было другого, как тот, чем сторожиха колола щепу. Относительно столования не было распоряжений; мне указали адрес частной столовой, но когда я пришел, обедать уже было поздно, я читал лекцию натощак, и после лекции одна из слушательниц, еврейка, пригласила меня к своей матери чай пить...

   Лекции в Смоленске обыкновенно читаются или в университете, или в зале какого-то просветительного учреждения. На этот раз оповещение -- "информация" -- было так неумело сделано, что пока я в одном месте читал, в другом месте уже ждало двести человек; они пришли и просили немножко повторить. Одна из лекций должна была быть с туманными картинами -- лекция по мимике; у меня были прекрасные стекла. (Странно, что среди разрухи, поглотившей все мое добро, сохранились у меня стекла. Это объясняется тем, что они были оставлены мной в Институте истории искусств графа Зубова. Когда я приехал в Москву, он мне их из Петербурга выслал.) Меня просили прийти в аудиторию за полчаса до начала лекции, дабы помочь указаниями при установке фонаря. Я пришел в половине девятого -- никого. В девять начала сходиться публика -- все еще о фонаре ни слуху ни духу. Наконец в три четверти десятого идут за электротехником. Приводят его, начинается установка фонаря. Это длится почти час. Когда фонарь поставлен, я прошу для пробы вставить одно стекло; вставляют -- ничего не видать...