Мои воспоминания (в 3-х томах)

   Упомяну еще об одном моем заимствовании. В трагедии Казимира Делавиня "Людовик XI" Росси был восхитителен в сопоставлениях жестокости и набожности. Его ермолка была увешана крестиками; и вот в одном месте он изрекает кому-то смертный приговор и тут же вслед снимает ермолку и целует один из крестиков. Играя "Ивана Грозного" на одном из домашних спектаклей у графа Александра Дмитриевича Шереметева, я применил это в конце первой сцены. Когда бояре пришли просить Иоанна не оставлять престола, он начинает облачаться, надевает бармы, потом берет со стола нагрудный крест и, с крестом в руке озирая бояр, вдруг говорит: "Я Сицкого не вижу между вами". Ему отвечают, что он не хотел идти просить царя. "Не хотел?.. Голову с него долой". Набожно целует крест и надевает его на себя. За эту "находку" после падения занавеса я очутился в объятиях известного нашего актера Николая Федоровича Сазонова.

   И еще одно я ясно понял -- преимущества, ораторские и пластические, латинской расы. Поразительно согласие с законами природы: чему другим так много надо учиться, то у них в крови. И чем-то далеким и очень мало совершенным представился мне тогда наш русский театр, и это осталось навсегда. И больше, чем когда-либо, теперь, после моего уже трехлетнего учительства в области декламации и мимики, убеждаюсь я в низком художественном уровне нашего русского материала. Только после долгого воспитания можно обработать этот материал. А где оно, воспитание?

   Теперь, когда в такой моде все "краткосрочное", когда в четыре месяца хотят создать инструкторов, актеров, дипломатов, припоминается мне рассказ, слышанный не помню от кого. Один богатейший американец, из быстро разбогатевших, приехал в Англию навестить своих знакомых в их замке и утром, выйдя погулять, увидел перед домом на газоне работающего садовника. Только кто бывал в Англии знает, что такое газон в английском парке, этот ровный зеленый бобрик. Американец обращается к садовнику с вопросом, как ему добиться такого газона. Все у него в Америке есть: и дом, и сад, и цветы, и фрукты, -- газона не может добиться. Ничего нет проще, отвечает садовник, вспашите, засейте и, когда взойдет, два раза в неделю стригите машинкой и два раза в день поливайте. Если так будете делать, через триста лет будет у вас такой газон. Да, вот это значит -- культура.

   Вернемся вспять. С Росси мы познакомились. Он ездил к нам в дом. Моя мать говорила по-итальянски как итальянка; он часто читал нам из Данте... Он раз забыл свои перчатки, мы долго хранили их... Он приехал и в другой раз, в 1881 году. К своему репертуару он прибавил "Кина". Он был очарователен в этой роли; помню в особенности одну сцену в таверне, когда он курит сигару и "выкуривает" герцога из комнаты. Другая новинка была "Христофор Колумб" -- одна сцена, монолог: Колумб в темнице. Помню восхитительный рассказ об опасностях долгого, нескончаемого плавания, и вдруг -- на горизонте -- земля! Никогда не забуду этого возгласа: "На землю!" -- голосом высоким, далеким, зараз дававшим впечатление вершины мечты, откуда он исходил, и горизонта, о котором он говорил. Третья новинка была "Гражданская смерть", драма Джакометти. История каторжника, возвращающегося на родину и застающего жену замужем за другим и дочь свою, усыновленную другим. Великолепный монолог о побеге из тюрьмы: визг пилы по решетке и за выставленной наконец решеткой -- свобода; незабываемо это слово -- "La liberta"; в этом шепоте был весь ужас темничного надзора и вся сила манящего простора. Наконец, последняя новинка -- "Каменный гость" Пушкина. Блеск, нарядность этого Дон Жуана ни с чем не сравнимы. Никогда не забуду сцены дуэли с Дон Карлосом: он заколол его так, как будто он мог это сделать с первого разу, но только его забавляло дразнить его, и заколол, наконец, потому только, что ему надоело забавляться.

   Его второй приезд был прерван событием 1 марта -- убийством Александра II. Театры были закрыты, он уехал. В его автобиографии, вышедшей лет пятнадцать после этого, в перечне содержания главы значится: "Убийство Александра II, роковые последствия для меня". Увы, от великого до смешного так близко, ближе всего -- в жизни актера. Я впоследствии видал его в домашнем быту во Флоренции. Лучше бы не видал. Жена -- чванная, сварливая еврейка, такая же дочь и такой же муж дочери и маленький внук -- восьмилетний хулиган, в честь деда названный Эрнесто. Все это присосалось к великому художнику, из его величия выкачивало деньги, а своим обращением с ним это самое величие обесценивало.