Мои воспоминания (в 3-х томах)

   Помню такой пустяк. Старик Добре, круглый, юркий, с свиными глазками, куда-то торопится; перед зеркалом, без жилета, зачесывает он свои редкие волосы на обширную лысину и все время брюзжит -- что-то раздражает его до последней степени. Он начинает подвязывать белый галстук и в это время отходит от зеркала и рассказывает нам свои горести; возвращается к зеркалу -- галстук уже не годится; он берет другой. Начинается то же самое. Он все время говорит, сердится, пыхтит... Чем больше он раздражается, тем хуже подвязывается галстук; чем неподатливее галстук, тем больше он раздражается. Комизм этой ярости на пустяках нельзя описать. Перед ним на подзеркальнике стоит его цилиндр, и в него он нетерпеливо кидает эти ненавистные, непокорные галстуки. Наконец кое-как яростным узлом обвязывает шею, напяливает жилет, потом фрак; путает рукава, петлицу жилетную застегивает о фрачную пуговицу, все время бормочет, пыхтит, суетится, схватывает цилиндр, надевает его -- вокруг красного растерянного лица галстуки из цилиндра висят, как макароны, -- он убегает. "Ну что тут смешного!" -- скажут наши провозвестники "идейного" театра. Вам не смешно? Ступайте мимо; вы не человек, вам чего-то не хватает, чтобы быть полным человеком. Я же предпочитаю пустяк, под которым ощущаю великое мастерство, нежели великие задания и под ними безграмотность.

   Сколько смеха рассыпано по Парижу, от Palais Royal no бульварам и вверх по Монмартру! Другое гнездо смеха -- Varietes. Еще тройка! Барон, Брассер, Ласуш. Помню в этом театре -- кабинет министра, министра искусств. Всклокоченная голова у министра; он страшно занят, как все министры; он страшно устал, как все министры. Он с яростью перекидывает бумаги с одной стороны стола на другую -- он не может найти то, что ищет, и бумаги становятся ответственны за его душевное состояние. Ему предстоит на каком-то открытии произнести речь; он хочет упомянуть девять муз. Да, но как их зовут? Каждого входящего к нему чиновника он задерживает: "Послушайте... кстати... скажите-ка мне имена девяти муз, я что-то забыл". Чиновник начинает припоминать: "Мельпомена, Терпсихора". -- "Ну, дальше. Ведь это только две, еще семь... Ну, что же". И так с каждым, и с каждым разом трагизм этой охоты за именами увеличивается.

   Тут же, в Varietes, последнее время играла восхитительная Гранье, когда-то опереточная певица, перешедшая в комедию. Сколько ума, сколько выдержки, и какая дама. В последний раз видел ее в пьесе "Зеленый фрак"; она играет герцогиню, рожденную американку, с английским акцентом и с невероятнейшими искажениями французского языка. В конце одной сцены, которая больше всех других полна путаницы, недоразумений, шуму, гвалту, беготни, она в изнеможении сваливается на диван с возгласом: "Ах, я в состоянии полной проституции" (вместо "прострации" конечно); на этом слове -- занавес.

   В этом же театре играла милая Режан самые комические пьесы своего репертуара. Вижу ее, спешно надевающую шляпу, застегивающую перчатки, негодующую и за чем-то торопящуюся на вокзал; она торопит мужа: "Мы едем на вокзал!" Муж спрашивает: "Да где же мы там будем?" -- "В зале ожидания!" -- "И что мы там будем делать?" -- "Мы будем ждать. Залы ожидания сделаны для ожидания, -- мы будем ждать!" И все это с нервным застегиванием пуговиц и нервным подвязыванием бантов.

   В одной пьесе министр народного просвещения узнает, что г-жа такая-то, автор прелестных романов, которыми он зачитывается, хотела бы получить орден Почетного Легиона. Конечно! Его рекомендация ей обеспечена! Пусть только зайдет к нему... Ему подают визитную карточку: она! Он взволнован, он прихорашивается, он вне себя: просить! просить!! Входит долговязый юноша, рыжие волосы мочалкой. Что такое? Вам что нужно?.. "Да... моя визитная карточка..." -- "Ваша карточка?" -- "Да, это мой псевдоним". -- "Вы пишете под женским именем?" -- "Да, женщины-авторы в моде нынче; это обеспеченный успех. Женщины продаются и раскупаются в нынешнем году как никогда". Надо видеть, как разочарованный министр бьет отбой: "Почетный Легион? Это не так просто, как вы думаете" и пр. и пр.

   И в этом же театре я видел незабвенную Жюдик в оперетке "Мамзель Нитуш". Барышня, воспитывающаяся в монастыре, убегает из монастыря, чтобы петь главную роль в оперетке, и что из этого получается! Помню, как она с органистом репетирует куплеты и в это время входит настоятельница; как мгновенно куплеты сменяются на церковное песнопение и как настоятельница после минутного недоумения переходит в благоговейное одобрение, покачивая головой, отбивает такт. Женский монастырь часто бывает местом действия в оперетке. Так в "Мушкетеры в монастыре". Так в прелестной комической опере Обера "Черное домино" -- тоже барышня убегает из монастыря, чтобы попасть на маскарад; возвращается и рассказывает треволнения ночного происшествия:

   Ah, quelle nuit!

   Le moindre bruit

   M'effraye et m'interdit,

   Et je m'anete, helas

   A chaque pas.

   Soudain j'entends

   De lourds fusils

   Au loin retentissant.

   Ce sont des soldats un peu gris

   Par un sergent ivre conduits.