Мои воспоминания (в 3-х томах)

   Хеллерауский зал -- нечто совсем особенное, единственное. Странно даже употреблять слово "зал" в применении к этому "пространству", окруженному белыми плоскостями: сверху и с боков белое полотно, больше ничего; оно пропитано воском, и за ним невидимые электрические лампочки; когда они зажигаются, а зажигаются они с удивительным соблюдением постепенности, вы точно погружаетесь в световую ванну. Никогда с большей наглядностью не ощутил я, какой ложный прием -- показывать источник света. Свет! Удивительная стихия, без которой нельзя видеть и которую видеть нельзя. Световое устройство в хеллерауском "театре" есть дело рук нашего соотечественника Зальцмана. Вся прелесть заключается в том, что вы не видите источника света, вы видите светлость, если можно так выразиться; это не есть освещенный зал, это светящийся зал. Участию света в хеллерауских музыкальных картинах принадлежит огромная доля в удивительной совокупности, с которой они действовали на зрителя. Всего четыре элемента содействовали этой совокупности впечатлений: музыка, человек, движенье, свет. Обстановки никакой -- нельзя назвать обстановкой занавес и ступени. И вот в этой простоте средств, в этом отречении вся сила того, что дали нового хеллерауские представления. Впрочем, как неподходяще это слово -- "представление", все равно как "зал", "сцена", "актер", все это так шаблонно, так истрепано в сравнении с той свежестью.

   Помню, как некоторые люди совсем не могли, не хотели примириться с этой стороной; приезжали как на "спектакль". "Помилуйте, какой ужасный оркестр!" -- "Ну как не стыдно, ни одной настоящей танцовщицы!" -- "Ну что такое, опера -- и без костюмов!" Люди приходили туда со старыми ожиданиями -- проволок, полетов, бенгальских огней; были такие, что и после представления не могли сдвинуться с обычной точки зрения, и одна наша соотечественница спросила русскую ученицу: "Сколько Далькроз платит вам за выход?" Бывают вопросы, способные раскрывать пропасти между людьми... Кажется, самое трудное для обывателя -- стать на новую точку зрения. Нужно известного рода мужество, нужна известная степень отвлечения для того, чтобы уметь видеть новое и видеть в новом нечто большее, чем отсутствие старого. Обыватель любит насиженное место; когда его отведут от этого места и покажут новый горизонт, он, вместо того чтобы смотреть вперед, оборачивается и спрашивает: "А где мое насиженное место?"

   На художественную сторону хеллерауских спектаклей надо смотреть с совсем особого угла зрения. Далькроз как будто говорит: "У меня оркестра нет, так, собран кой-какой; солистов нет, хор мой тоже не "хор", это ученики, проходившие сольфеджио, -- не хористы, но зато музыканты; да, музыканты, такие музыканты, что ни один "солист" с ними не сравняется; сцены у меня нет, декораций не хочу -- я хочу музыку и человека; чтобы дать ему все средства внешней выразительности, я поставлю человека на лестницах, а в спутники его движениям и в спутники музыке, со всеми ее оттенками усиления и ослабления, я дам свет, тоже с оттенками усиления и ослабления. Вот мои средства. Мало? А что же вы, у которых солисты, и солистки, и балерины, и хористы? Дайте больше, коли у вас так много". Вот что делает Далькроз; вот смысл этих примеров применения ритмического принципа к художественным задачам. Кто же бы это делал, если бы не он? Кто дает и на какой сцене сочетанье пенья с ритмической пластикой? Только он может показать, только он может раскрыть глаза: "Придите посмотрите", -- говорит он. И надо было идти и смотреть, потому что ни на одной сцене того нельзя видеть, что можно было видеть там.