Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Мое прочтение Харрингтона подверглось наиболее упорным нападкам в той части, где я утверждал, что он стремился сделать основой своей идеальной (но английской) республики добродетель активного гражданина. Он много писал – больше, вероятно, чем я уделил этому внимания, – о понятии интереса и способах превратить личный интерес в интерес всеобщий. В его трудах встречаются фрагменты, где республиканские институты изображаются как механизмы, заставляющие людей поступать добродетельно, когда их природа уже лишена добродетели; кроме того, он и вовсе странным образом предлагает разделить речь и действие, передав первую функцию немногим, которые должны обсуждать, но не решать, а вторую – многим, которые должны решать, не обсуждая. По этой причине Джонатан Скотт неоднократно утверждал, что Харрингтон являлся не республиканцем, а эксцентричным последователем Гоббса и, возможно, был не в своем уме, а его утопия – своего рода безличный Левиафан, существующий во множестве проявлений и предназначенный для того, чтобы вынудить людей к повиновению, на которое они никогда бы не согласились добровольно1377. Скотт и ряд других исследователей весьма кстати напомнили нам, что существовало множество разновидностей английского республиканизма (надеюсь, у читателей не сложилось впечатления, что вариант, предложенный Харрингтоном, я считаю единственным, но если бы так произошло, это бы мало что изменило); полный спектр этих модификаций подробно рассмотрены Блэром Уорденом в ряде его работ1378. На точку зрения Скотта я отвечу цитатой из последнего произведения Харрингтона, которая, кажется, не фигурирует в «Моменте Макиавелли», но которая была известна мне, когда я работал над книгой.

Созерцание формы приводит человека в изумление и сопровождается неким волнением или порывом, благодаря которому душа его воспаряет к Богу.

Как человек создан по образу Бога, так и правление создается по образу человека1379.

Перед нами язык Платона, к которому едва ли мог прибегнуть Гоббс (как и, вероятно, Макиавелли). Он говорит нам, что люди, управляя собой, становятся подобны богам; их правление собой имеет корни на земле, в то время как божье правление коренится в творении. Установления Океании ни к чему не принуждают – они представляют собой форму, благодаря которой люди становятся такими, какими они должны быть. Мы ушли далеко за пределы римского virtus к платоновской теологии гражданской жизни, в которой нет священника, ибо его место заступает гражданин, и которая – по причинам слишком сложным, чтобы останавливаться на них здесь, – может завершаться, оставляя Сына христианской Троицы не равным Отцу. Можно сказать, что Гоббс пришел к тому же выводу другим путем, а он и Харрингтон соглашались в своих выпадах против ортодоксального христианского учения о Церкви1380. После 1977 года наиболее значимыми исследованиями, посвященными Харрингтону, оказались работы Марка Голди и Джастина Чемпиона, проанализировавших его крайний антиклерикализм и его роль как первопроходца английского «радикального просвещения»1381. Погружение в политическую теологию как ключ к английской мысли «длинного восемнадцатого века» – начинание, которое я всячески поддерживаю1382, но которое не фигурирует на страницах «Момента Макиавелли». Остается понять, как связать эти два элемента.