Монады

                 Вот в Беляево, скажем, иль ниже                 Я стою прислонившись к плетню                 И думаю:                 Вот старушку я разве обижу? —                 Обидишь, обидишь! – Вот ребенка ли уроню? —                 Уронишь, уронишь!                 Что за голос тяжелый и мрачный                 Среди ясного летнего дня                 Я в смятении оборачиваюсь                 Никого, вроде, кроме меня                 Не наличествует                 И я прихожу в еще большее смятение.

                 Собака лает, дождик сыпет                 Окрестность капель мелкой сыпью                 Покрыта, пробегает дрожь                 И шопот слышен вдруг: Не трожь                 Не трогай меня                 В минуту моей слабости                 С папой в магазин идем                 Там всего безумно много                 А мы немногое берем                 Этого и иного                 Так рублей на двадцать в сумме                 Папа, где ты? – А папа умер                 Давно

                 Очень давно                 Когда еще такие мощные деньги были                 Вот все Макдональдсы поносят                 А я, признаться, так люблю                 Зайти – сижу, мне внук приносит                 Бигмак и чипсы, я беру                 Его кудрявую головку                 И в лоб целую так неловко                 И мы едим

Это и есть «искусство предпоследних истин» – ведь именно так Пригов определял поэзию.

Вместо автобиографии

От Пригова Дмитрий Александровича [23]

Родился я смиренно 5 ноября 1940 года в священном городе Москва. Родители моя: отец – инженер, мать – концертмейстер, оба, кстати, 1912 года рождения. Ничем не интересовался до лет 15–16. Потом поступил в скульптурный кружок Московского дома пионеров. Потом поступил на скульптурное отделение Строгановского училища. Работал как скульптор – делал всякого рода детские скульптуры: львы, крокодилы и пр. Потом испортил отношения с советской властью и через то имел всякого рода неприятности. Самой свой большой удачей считаю знакомство с художниками и литераторами московского концептуализма. После перестройки начались многочисленные выставки, саунд-перформансы с музыкантами, книги и лекции. Все перечислять бессмысленно, да и просто невозможно. Художественные влияния сменялись последовательно – от Микеланджело до Бойса. Литературные влияния почти неощутимы, так как всю свою жизнь старался транспонировать визуальные идеи во все время отстававшую сферу вербальности. Собственно, могу назвать только одну достаточно организованную и артикулированную группу художников и литераторов, к которым я и принадлежал – Московский концептуализм. Долгое время я описывал это как эстетику постмодернизма. Сейчас даже и не знаю. Могу только сказать, что в ней стратегия, культурно-эстетическое поведение (не путать с социокультурным, типа богемного) и жест доминируют над текстом, как частным случаем всего этого. <…>Премия DAAD, Пушкинская премия и премия Пастернака. Переведен на очень многие языки, уж и не припомню точно, на какие.

2003

Вместо эпиграфа

А много ли мне в жизни надо?

                 А много ли мне в жизни надо? —Уже и слова не скажу.Как лейбницевская монадаЛечу, и что-то там жужжуКакой-то там другой монаде.Она ж в ответ мне:Бога ради,                 не жужжи..

Монады

1994

Предуведомление

Монадология – вещь весьма темная и малоупотребительная как в ее эзотерическом, так и философском изводах. Оно и понятно. Она обращена от знающего к знающему, чье знание малопотребно в мире тяжелоагрегатных вещей и грубого сознания, определяющего такое же и бытие. Но все-таки в некоем притчеобразном обличии и в форме нехитрых сценок и разговоров посмеем явить это учение миру профанному, собственно, имеющему к потреблению подобные же образы весьма разнообразных и различающихся по форме скрытности и сложности вероучений и тайных систем. Ясно дело, не следует все воспринимать впрямую, как сказано. Надо воспринимать как не сказано. Да это понятно и любому непросвещенному.

1 |00001[24] Возле самого что ада                 Одна бедная монада                 Плачет, плачет убивается                 Мила друга дожидается                 Как Эвридика                 Вернее, Орфей                 Да ты не плачь, снедайма грустью                 Поиграются, да и отпустят                 Он ведь – Москва неодолеваемая                 Как и мы с тобой