Монады

Губернатор выходит, щурясь под ослепительным солнцем, обряженный в по-современному скорректированный парадный генеральский мундир, с небольшим количеством все-таки сохраненных разных там аксельбантов, просто бантов, портупей, шпаг и прочих, как нынче выражаются, прибамбасов. Он беспрерывно поправляет белые атласные перчатки, которые все не могут прочно и ладно укрепиться на его по-крестьянски крупной руке.

Иногда из окна своей спаленки девочка видит деда, бродящего по саду с заложенными за спину руками. Его спутники – офицеры, священники, муллы или гражданские, – деликатно склонившись, что-то шепчут ему на ухо и отклоняются назад. Он, не поворачиваясь к ним, чуть-чуть согбенный, но неодолимо величественный, немного пришаркивая, молча продолжает шествовать вдоль широкой, усыпанной песком главной аллеи их сада. Вдали черным силуэтом виднеется постоянно и терпеливо поджидающий автомобиль. Он стоит за огромными чугунными воротами со всякого роды завитушками, добегающими до самого остроконечного их завершения.

Лица дедушки девочка не могла различить.

Она просыпается в огромной светлой комнате второго этажа. В детской. Щурится от бликов и рефлексов приглушенного яркого наружного света, проникающего в ее просторную спальню через зашторенные окна. Нежная окраска комнаты тоже смягчает его ненужную яркость. Многочисленные изображения животных, кажется, легко перемещаются по поверхности стен. Отделяются, присаживаются на детскую кроватку и снова отлетают в свои собственные пространства прозрачного обитания.

Кисейная занавеска нежно всколыхивается под легкими струйками сквозняка.

Тут же в комнату вбегают нянька и горничная. Естественно, естественно, русские и уже понятные нам всем.

– Ой, наше солнышко проснулось! – искренне, непритворно восклицают они. Они по-настоящему привязаны к ней. – Как спали, маленькая госпожа?

Под их щебет в комнату не то что врывается, но стремительно влетает молодая и чем-то немыслимо одушевленная мать. Служанки скромно отступают в сторонку. Мать, шурша складчатыми платьями, подбегает к девочке, наклоняется, обдавая ее немыслимо-обворожительной смесью почти ангельских ароматов и небесной невесомости. На ее нежной груди смутно переливаются таинственные жемчужины и ярко взблескивают точки камушков. Девочка тянет ручку к драгоценным украшениям. Мать ласково отводит ее и целует в ладошку. Кладет свою мягкую ласковую руку на выпуклый лобик девочки:

– Не горячий? – оглядывается на няньку. Целует. – Ну, детка, не шали.

Девочка замирает, хочет что-то сказать, но мать уже от дальней двери, улыбаясь, оборачивается к ней, делая прощальный жест рукой, напоминающей в своем изгибе и своей белизной лебединую шею. Она летит на какой-то благотворительный концерт или общее собрание какого-то поощрительного общества. Им несть числа.

Такой же блестящей и наряженной девочка наблюдала ее и по вечерам сквозь редкие балясины ограждения внутреннего балкона верхнего этажа. В сверкающем под ярким светом белом вечернем наряде она стояла в окружении гостей – дам и офицеров. В сторонке в полной униформе выделялся дед. Отца, как всегда, она не могла отыскать. В саду, наверное.

Иногда, во время больших празднеств и балов, девочке доверяли роль почтальона. Она бойко исполняла ее, разнося записки от натянуто-высокомерно улыбавшихся офицеров хихикающим девицам. Ей нравилось это занятие.

Мать изредка ласково взглядывала на нее. Девочка за своим серьезным занятием тоже не могла сдержать улыбки.

Естественно, без матери и бабушки никакие благотворительные мероприятия не могут обойтись. Да, конечно, с ними будет и тетя Катя, моложавая, веселая. Говорят, необыкновенно одухотворенная. Художница все-таки. Талантливая. Стихи пишет. Даже печатается в Петербурге. В каких-то там продвинутых литературно-художественных журналах вместе с плеядой самых современных и актуальных авторов. С выставками по всей Европе ездит. Подарки разные привозит. Девочке они нравятся. Когда она вырастет, тоже будет ездить по разным странам.

А дядя Митя? Увы, ему нет места в этой яркой картине высокородной жизни. Как, кстати, и реальной английской матери.

Бедный, бедный дядя Митя! Хотя отчего же – бедный? Ведь реальный ход истории, во всяком случае, в наших советских пределах предоставил ему завидную роль гегемона (как и многим, ему подобным) в процессе своего развития и реального явления перед лицом остального мира. Так что все справедливо. Спи спокойно, дорогой дядя Митя! Ко времени нашего повествования, как и почти все прочие его персонажи, ты уже почил вечным сном. Добрая память тебе!

Но сейчас, в этом коротком эпизоде, тебя как раз и нет. И не будет. Уж извини. Спи спокойно. А мы продолжим.

Так вот.

Бабушки нынче не будет на благотворительном мероприятии. Она стара и все чаще недомогает. Остается одна дома. Сегодня ей тоже не до празднеств. Она заперлась в своей нижней боковой комнате во флигеле дворца. Окна настежь открыты, но занавешены. У нее плохо с дыханием и мигрень. Потом, к середине дня, разойдется.