Монады

Тогда девочка тихо войдет в комнату, ляжет ей на большой теплый живот и станет слушать какие-то внутренние его разговоры, ворчания и препирательства. Бабушка легко всколыхнется в коротком смешке и погладит ее по головке. Девочка вспрыгнет и помчится в сад. Но это потом.

А сейчас мать почти уже из-за двери, из длинного, выкрашенного в густо-синий цвет коридора, увешанного овальными миниатюрными портретами почти всех членов их нескончаемого рода, обращается к нянькам:

– Только чтобы не перегрелась!

Те, перегибаясь в поясе, придерживая оттопыривающиеся накрахмаленные белые фартуки и выворачивая головы, выглядывая из комнаты в коридор, бросают ей вслед:

– Да, госпожа. – и она улетает окончательно.

Девочка пережидает. Потом лукаво взглядывает на няньку и горничную. Уж теперь-то она полная хозяйка в доме.

Ну, еще, конечно, отец. Да кто ж его принимает во внимание. С утра свободный от службы, одетый в цивильное, в легкий белый чесучовый костюм, он сидит в глубине сада на деревянной скамейке и просматривает последний роман господина Набокова. Ему нравится. Он продвинутый. Он улыбается. Представляет, как вечером в собрании, к немалому ужасу местных дам, будет небрежно, как само собой разумеющееся, возносить высокую хвалу этому выдающемуся русскому сочинителю и приводить почти наизусть весьма шокирующие эпизоды данного сочинения. «Надо быть современными!»

Опять улыбается. Затягивается сигаретой. Пускает аккуратное колечко дыма и взглядывает вверх, прослеживая его путь сквозь листву в некие темные укрытые древесные глубины.

Небеса ослепительно яркие, но их почти не проглядеть сквозь плотно сдвинутые многочисленные листья. Все залито обволакивающим, затекающим под веки и там растворяющимся светом. Он переводит взгляд на большой зеленоватый пруд с плавающими кувшинками и огромными, зевающими от нестерпимой жары карпами, чьи широкие белесоватые спины просматриваемы сквозь прозрачную, кое-где взблескивающую поверхность воды. Надолго замирает.

Да-аааа.

Девочка выходит на крыльцо, погружаясь в то же самое марево света, обволакивающее отца, няньку, солдат, в дальнем углу сада починяющих ограду. Почему-то всегда она вспоминает себя в полнейшем одиночестве, словно и не было ни брата, ни сестер. Странно, но так. Но, возможно, в этом ее новом, предполагаемом бытии и действительно не было никаких сестер и братьев. Никого, кроме нее. Вполне возможно. Даже наверняка.

Девочка оглядывается. Сквозь листву просматривается кто-то огромный, развеваемый мелкими просветами на множество сверкающих осколков. Или это многочисленные взблескивающие глаза? Но местные знают, что лучше не приглядываться. Посмотришь, посмотришь да после и не оторвешься. Не оторваться. Так и останешься сидеть на крыльце с застывшим лицом, обращенным в это мерцающее нечто.

Потом уже, ночью, под покровом такой же ослепительной тьмы, оно, это самое, с шумом раздвигая листву, выползет наружу, приблизится, обдаст горячим с легким горчащим привкусом миндаля дыханием и затянет в свое недифференцированное засасывающее пространство. Ужас!

Редкие узбеки-садовники, разбросанные по всему саду, с сообщническими улыбками склонят смуглолицые головы в тени деревьев, взглянут исподлобья, потупят взгляд и смиренно замрут. В руках их взблескивают длинные острые садовые ножи. Кто знает, о чем они?

Действительно, кто их знает.

* * *

Теперь поезд и купе девочки наполнялись новыми и почти мгновенно сменявшимися попутчиками. Девочка едва успевала познакомиться, присмотреться к их лицам, как они слезали на неведомых полустанках и платформах, исчезая в растворяющих и растворяющихся пространствах.

– Пока!

– До свидания.

Девочка уже не оставляла на столике свои золотые вещи. Постепенно привыкала к новой жизни и новому обиходу. Проходящие мимо бросали быстрый взгляд в ее сторону. Что-то останавливало их. Уже миновав, они оборачивались и убеждались – да, вполне непривычное.

За окнами бежали плоские однообразные степи, желтоватое полусухое покрытие с многочисленными бугорками – норками бесчисленных сусликов. Зверьки, приподнявшиеся на задних лапках, медлили, медлили и бросались по своим укрытиям при приближении грохочущего железного чудища. Все-таки поезда еще нечасты были в тех местах. Снова высовывались. Гул стихал. Поднятая пыль привычно оседала по своим провалам и впадинам. До следующего утра можно было жить спокойно.

Всадники в сих местах осторожно вели своих лошадей под уздцы, дабы те не переломали ног, попав копытом в эти бесчисленные дыры. Да и вообще, кто знает, чья страшная, когтистая, хищная лапа вдруг высунется оттуда и стремительно затащит к себе бедное всхрапывающее животное. А может, и сразу множество тощих костяных рук из бесчисленных земляных отверстий, молнией вскинувшись в прозрачном воздухе, разом утянут с собой под землю немалый караван подуставших и полусонных путешественников. И уж где они опомнятся? Опомнятся ли?