Монады

ОНА. Да. Да. А девочка смотрит на меня и словно завороженная, помимо своей воли разжимает ручку. А стрекозка, такая легкая, такая прозрачная, беззащитная такая, ползет по доверчивой ручке! (В это время Дмитрий Александрович с дальнего угла стола, насколько позволяет размах его неогромной руки, начинает изображать пальцами, как ползет прозрачная девочкина стрекоза, да так похоже! это я умею, я очень ловко показываю пальцами всякие живые существа на стене там, на столе там, и просто в воздухе. А Елизавета Сергеевна смотрит, словно видя воочью эту стрекозу, эту девочку, себя, и усиливает волнение в голосе и дыхание в груди.) А я смотрю и чувствую, как поднимается у меня в душе мерзкое, отвратительное, леденящее торжество! Господи! Я сжимаю ручонки, удерживаюсь, удерживаюсь и… (Голос ее на этом самом «и!» походит уже на взвизгивание, и к тому самому моменту, как рука-стрекоза вместе с этим самым «и!» подползает к старинному, тяжеленному пресс-папье, Дмитрий Александрович стремительным движением правой свободной руки, которая, помните, раньше уже душила левую руку самого Дмитрия Александровича, эта правая рука стремительно хватает пресс-папье и со страшной силой ударяет о стол перед самым носом стрекозы и Елизаветы Сергеевны, уже наклонившейся для своего, не менее страшного удара.)

ОН (в тон «и!» Елизаветы Сергеевны). А-а-а-х! (Елизавета Сергеевна отдергивает голову, с очумелым непониманием смотрит на Дмитрия Александровича, застывая на некоем душевном острие, так что любое легкое дуновение может качнуть ее и даже сбросить в ту или иную сторону.)

ОН (выдержав паузу). Нет, нет. Скверно! Скверно! Очень скверно! Еще сквернее! Ужас какой-то!

ОНА. Что? Что?

ОН. Это же ужасно! Как в самом отвратительном провинциальном театре! Да вы играли когда-нибудь на профессиональной сцене?

ОНА. Я… я… я…

ОН (передразнивая). Я, я, я! Стыд! Люди кругом!

ОНА. Люди? Да ведь это так и было!

ОН. Что вы плетете! Что вы плетете! Это же я написал! Я! Это снова мой рассказ! Господи!

ОНА. Ага. Значит, опять вы.

ОН. Я, я.

ОНА. Автор, значит.

ОН. Автор, автор. Я написал.

ОНА. На сцену, значит, вышли.

ОН. При чем тут сцена!

ОНА. Ну как же – сам написал, сам прочитал, сам раскланялся. Все сам.

ОН. Да нет же! Я же вам объяснил! Просто мне хотелось!

ОНА. Ему хотелось! Хотите! А я тут при чем?

ОН. Подождите, подождите. Вы не волнуйтесь.

ОНА. Я и не волнуюсь.

ОН. Вы такая впечатлительная.

ОНА. Впечатлительная?

ОН. Ну да. Прямо с пол-оборота заводитесь. Но это и хорошо, это как раз хорошо.

ОНА. Что вы все твердите: хорошо, хорошо.

ОН. Конечно, хорошо. Разве плохо? Вот вы и убить, оказывается, можете. Очень хорошо.

ОНА. Кого убить?

ОН. Ладно, ладно. Это потом. Давайте еще разок.

ОНА. Что, еще какой-нибудь ваш рассказ.

ОН. Ах, какая вы язвительная. Но это хорошо. Нет, давайте про вас.

ОНА. Что про меня?

ОН. У вас ведь мужа, кажется, Евгением Антоновичем зовут?

ОНА. Да. А при чем тут муж?

ОН. А дочка Катенька, да?

ОНА. Да. А при чем тут Катенька?

ОН. Дочка ведь от первого брака?

ОНА. Но при чем…

ОН. Вот видите, вот видите. Не от Евгения Антоновича. А это ведь сложно. Ведь так? Сложно.

ОНА. Что сложно?

ОН. И вы ее любите, Катеньку, очень любите?

ОНА. О чем вы?

ОН. Очень любите. Ну да это и естественно.

ОНА. Конечно, естественно. Она же моя дочка.

ОН. Я и говорю, я и говорю. А ведь девочка практически без отца. Отец-то ведь уехал. А отчим – это дело сложное.

ОНА. О чем вы?

ОН. Ведь отчим же, отчим. Не отец же. Подумайте!

ОНА. Но он к ней хорошо относится.

ОН. Хорошо-то хорошо. Все мы хорошо относимся. А ведь чужой. Девочка ведь ему чужая.

ОНА. Да что вы такое говорите?

ОН. Как что? Ведь ребенка любить надо. Любить. Хорошее отношение – это так. Ничего. Вот она из школы возвращается, а он ее ведь не пошел встречать. Ведь не пошел.

ОНА. Ну почему? Я, правда, не знаю.