Морфология истории. Сравнительный метод и историческое развитие

Устанавливая взаимоотношения целостностей, мы создаем таксономию, а устанавливая взаимоотношения частей – мерономию, как об этом говорилось в гл. I. Изложением результата таксономии является перечень языков мира (а также система языков) или список видов животных (или иерархическая система таксонов). Результатом мерономии является описание строения этих животных с указанием соответствия частей одних животных – другим. Отдельным и достаточно сложным вопросом является вопрос о том, что мы считаем целостностью, а что – частью ее. Этот вопрос обычно считается самоочевидным, но на самом деле целое, то, что мы считаем целым, устанавливается в процессе исследования в зависимости от постановки задачи. Ведь целым мы называем то, что внутри себя связано сильнее, чем снаружи, отчего мы и можем нечто выделить из окружающего мира как целостный феномен. Но то, на какие именно связи мы будем обращать внимание, определяется исследователем и связано с его познавательным интересом. Поэтому можно сказать, что система выделяется исследователем; то, что является в мире объектом, целостностью, является таковым потому, что мы принимаем именно это за целое в своих познавательных интересах. Как только определено целое, потенциально заданы его части. Поэтому при заданном целом удается достигнуть инвариантного понимания различных способов расчленения целостности. Тем самым мерономическая процедура не является объективной, не является она и целиком субъективной (произвольной): она интерсубъективна. Таксономическая процедура может рассматриваться как объективная, поскольку здесь мы соподчиняем объекты классам, не задаваясь содержательными вопросами о целостности самих объектов.

Итак, изучая объекты, мы сравниваем их и располагаем в ряды, объекты в которых сходны по каким-то частям, полагаемым нами значимыми. В каком же месте образуется понятие стерезиса? Эти объекты устроены сходным образом, они различаются только отдельными достаточно второстепенными частями. Рассматривая эти объекты, эти формы, мы можем выделить общую совокупность частей, ту содержательную часть, которая объединяет все эти объекты, из-за чего мы и признаем их сходными. Можно выразить это следующим образом: при изучении сравнительного аспекта явлений, мы выделяем (неважно, насколько осознанно) некоторые типы, некоторый нормальный состав явлений, и некоторые уклонения, когда явления, в основном похожие на большинство других, лишены определенных свойственных им черт. Тем самым, если мы хотим описать конкретную форму, мы делаем это указанием на тип, к которому она относится, на нормальный состав ее частей, и указанием на ее отличие от других сходных форм. Часто возникает ситуация, когда это отличие формулируется отрицательным образом, когда части, по которой мы производим сравнение, у объекта нет. Например, мы можем классифицировать бабочек по рисунку на их крыльях и топологии жилок на них, но вот нам встречается бабочка, у которой нет крыльев. Заметим, что это не просто отсутствие, а лишенность: мы знаем, что у большинства бабочек крылья есть, что это нормальная часть строения бабочки. Мы ведь не обращаем особенного внимания на факт отсутствия крыльев у дождевых червей, а вот бескрылая бабочка характерна именно этой своей бескрылостью. Отсюда и возникает понятие стрезиса, лишенности чего-либо должного. Это указание на лишенность достигается указанием на форму более высокого иерархического уровня – тип рода. Именно потому, что конкретные формы оказываются вариантами более общей формы, отсутствие у конкретной формы какого-либо свойства, присущего общей форме, можно назвать стерезисом (лишенностью).

Так, в языках, имеющих артикль, можно ввести понятие нулевого артикля – когда отсутствие артикля перед существительным (и определенного, и неопределенного) обозначает неприменимость характеристик и того, и другого артикля в данной ситуации. Это является не отсутствием указания на качество, а конкретным указанием на наличие любого качества определенной модальности, кроме двух его состояний (определенного и неопределенного – во французском языке un и le). Точно так же систему глагола в семитских языках можно описать вполне последовательно через представление о стерезисе. Дело в том, что времена в семитских языках лишь весьма отдаленно соответствуют привычной для романо-германских языков схеме. Ситуация оказывается скорее такой, что спряжение семитского глагола показывает, какому времени наиболее не соответствует действие, описываемое данным глаголом, какое значение из всего спектра временных форм заведомо должно быть отвергнуто.