Морфология истории. Сравнительный метод и историческое развитие

Для того, чтобы оттенить искусственность возрожденческого натурализма, можно сослаться на мнение искусствоведа. Вот как характеризует состояние души художника времен Возрождения М.В. Алпатов: “Ум художника, знания, умелый расчет - все это вооружало, обогащало его. Но чувство, непосредственность, способность радоваться тому, что он находит вокруг себя, все это оказалось оттесненным на второй план. Искусство перестало быть делом веры, убеждения, воли - это тонкая, холодная игра” (Алпатов, 1976: 120). И несколько ранее: “Искусство овладевало новыми средствами выражения, и это открывало возможности творчеству, но искусство теряло свой символический смысл, творчество подменялось ремеслом. Художники добивались успеха в передаче того, что видит глаз, но от них ускользало то, что может почувствовать только сердце… Возрождение поставило во главу угла сознательный момент, и это имело свои выгоды, но фантазия нередко покидала художников, и попытки ее вернуть не всегда удавались. Возрождение развивало аналитический подход, но вместе с этим померкло понимание целостности. Когда возникла задача восстановить в правах общее, это приводило к холодной отвлеченности. Возрождение заявило, что первый художник - Нарцисс, что зеркало - критерий правды в искусстве. Вместе с утверждением зеркальной верности терялось понимание того, что образ может иметь несколько значений. Попытка восстановить в своих правах подтексты приводила к надуманным аллегориям” (там же, с. 90).

Указанная искусственность, сделанность возрожденческого натурализма особенно четко проявляется в математизме, также свойствен ном Возрождению - достаточно вспомнить Дюрера, настойчивые исчисления пропорций человеческой фигуры, создание прямой перспективы. Этот математизм, “числовая вакханалия” по выражению Лосева, которая наступила в эпоху Ренессанса, имел в Европе особенные черты.

Математика была разной в разные эпохи развития культуры. Математика египетского периода, математика звездочетов, была надмирной мудростью, которую человек получал, как получают дар, в определенном смысле ей не учились, ее постигали. Математика греко-латинского времени была совсем иной, это была математика смыслов, неотделимая от тел и чувственных движений, конкретно-телесная и конкретно-смысловая математика. Математика нового времени опять совсем иная, значительно более абстрактная и значительно менее осмысленная, она стала техникой, набором правил, а не палитрой смыслов и чувств. В математике проявилась абстрактная мысль и формальный закон, такой математике можно выучиться, но понять ее нельзя - поскольку понимать нечего, в содержательном плане она пуста.

Совсем особенная математика зародилась в Новое время, в эпоху Возрождения, и такими же особенностями обладает и натурализм этой эпохи - ведь и природу стали понимать совсем не так, как ее понимали с греческих времен и все средневековье вплоть до XV в. В этом натурализме, несмотря на его особый “алхимический” окрас, исчезло древнее понимание природы элементов. Именно тогда, в Возрождение, зародились основы для того, чтобы мир представлялся сложенным не водой, землей, воздухом и огнем, а какими-то численным образом характеризуемыми элементами. Как и на любом перепутье эпох, в Возрождении были люди, прокладывавшие разные исторические дороги; если рассматривать Возрождение через призму деятельности таких людей, это окажутся разные Возрождения и за ними будут ожидаться совсем разные эпохи. Например, Возрождение Дюрера и Леонардо - это разные вещи, и будущее у них было совсем разным. Возрождение Дюрера нам понятно и более менее известно, ведь мы живем во многом в том будущем, которое из него вырастает. А Возрождение Леонардо известно нам совсем мало, поскольку его будущее осталось неосуществленным. Поэтому столь большое количество авторов, пишущих о деятелях Возрождения, с легкостью расшифровывающих значимость различных фигур этого периода, пасуют перед Леонардо.

Также и индивидуализм Возрождения оказывается особенным, достигшим новых ступеней, совсем иным, чем был, например, индивидуализм античности. В то время, на заре греко-латинской эпохи, свободными стали чувства, человек ощутил себя отделенным от племени, он стал свободным по крови. Человек в это время врабатывался в жизнь рассудка, он мыслил логически предстающие ему идеи. По окончании огромной эпохи, растянувшейся от Греции до XIII, XIV, XV вв., человек освободился и в своем разуме; разум его теперь отделен от чувства и морали, от правды и смысла.