Мотыльки, порхающие над пламенем

Спустя двадцать лет, во время свадебного путешествия, я повела своего мужа в этот музей. Чучело медведя стояло на том же месте, около невысокой деревянной лестницы, ведущей в зал с экспонатами. Я улыбнулась ему, как старому доброму знакомому:

– Ну, здравствуй, музя! Вот мы и снова с тобой свиделись.

Но это потом, а пока я, сидя на полу, играла со своими кубиками, размышляла о войне и слушала разговоры мамы и тети, с работы вернулась бабушка и криво усмехаясь, заявила:

– А ведь мы прославились на весь город.

– Чем это?

– Сегодня к нам в магазин зашла одна женщина, перемерила много всякой обуви, ничего не купила, но зато рассказала, как у кого-то крысы всё мясо съели. "До войны такого не было, – сказала она, – а сейчас только и слышишь всякие ужасы про них. Почему?"

Мама уныло заявила:

– Слава – штука бесполезная. Слава… Какая ерунда!

 И посмотрев, на меня, добавила:

– Мясо было бы лучше.

И вдруг торопливо прикусила внезапно задрожавшие губы, а из глаз быстрыми ручейками скатились по щекам непрошенные слезы.

Ванюша

 Мне было года три, когда мама уехала из Мичуринска работать в соседнюю деревню. Там в амбулатории она работала ещё до войны. Меня оставили на попечение моей бабушки и маминой сестры. Но сестра вскоре устроилась на работу. Бабушка тоже работала. Надо было думать с кем меня оставлять на день. В садик очередь ещё не дошла. Да и о садике была очень дурная молва. И вот для меня нашли няню. Тётя Уляша, пожилая женщина лет шестидесяти, жила со своим мужем в странной квартире: то ли они занимали одну из комнат в какой-то конторе, то ли контора занимала комнату в их квартире. Моя няня жила в проходной комнате, а офис (как теперь бы сказали) находился в смежной. В контору всё время кто-то приходил. Входная дверь постоянно открывалась, и тогда холодный зимний воздух врывался в помещение, то закрывалась ненадолго. Обстановка в комнате была очень бедной: печь, которой отапливали контору, кровать и стол у окна. На этом сквозняке я и сидела на маленькой скамеечке около двери в контору. Я что-то шила из лоскутков. Посетители обращали на меня внимание, говорили:

– Какая хорошенькая девочка!

– Такая маленькая, а уже шьёт. Ах ты умница!

– И что же ты шьёшь?

Я отвечала:

– Платье.

То, что я шила, платьем назвать, даже с большой натяжкой, было невозможно. Но я с увлечением ковыряла иголкой, воображая себя хорошей портнихой. А посетители меня в этом не разубеждали. Место это было совершенно неподходящим для маленького ребёнка: шумное, беспокойное, сквозняки, холод. Я не помню, чем Уляша меня кормила, гуляла я или нет, чем ещё занималась кроме шитья. Но находиться там мне нравилось. Тётя Уляша была очень добрая, а посетители говорили мне так много хороших слов, сколько я никогда не слышала. После работы за мной заходила моя тётя. Бабушка заканчивала работу намного позднее.

 В этот вечер, как обычно, за мной зашла тётя. Мы быстро шли по безлюдной улице. Было морозно. Только что выпавший снег скрипел под ногами. В окнах не было света. Люди по привычке завешивали их затемнением. Светила луна, благодаря этому на улице было светло. Мы шли по теневой стороне улицы. Вдруг из темноты кто-то вышел и преградил нам дорогу. Мальчик лет десяти отчаянным голосом попросил:

– Тётя, дайте мне, пожалуйста, кусочек хлеба. Я очень хочу есть.

Надо думать, как удивилась моя тётя. Она растерялась и не знала, что сказать. Наконец, она спросила:

– Ты где живёшь?! Почему ты здесь, на холоде и голодный?

Мальчишка зарыдал. Прерывистым голосом, волнуясь и вытирая слёзы руками, он сказал:

– У меня нет дома. Сегодня я здесь замерзну.

Тётя опешила:

– Успокойся, пожалуйста. Скажи, как тебя зовут?

– Ванька.

– Ванюша, расскажи по порядку, как ты здесь оказался? Мальчик начал так сбивчиво рассказывать, что ничего невозможно было понять. Но с наводящими вопросами тёте всё-таки удалось выяснить, как было дело.