Musica mundana и русская общественность. Цикл статей о творчестве Александра Блока

Век девятнадцатый, железный,Воистину жестокий век!Тобою в мрак ночной, беззвездныйБеспечный брошен человек!В ночь умозрительных понятий,Матерьялистских малых дел,Бессильных жалоб и проклятийБескровных душ и слабых тел!С тобой пришли чуме на сменуНейрастения, скука, сплин…[Блок V, 24][283]

«Беззвездность» «ночи», в которой оказался материалистический «железный век», означает недоступность «миров иных»[284], отсутствие веры[285], «расколдованность мира», Entzauberung der Welt – как и приход «скуки»[286], которой охвачен забывший Бога гоголевский человек XIX столетия[287] и которая была объявлена Брюнетьером «злом века» [Тардье 1909: 213].

Необходимость для художника «твердо веровать» в «начала и концы», которую Блок постулирует в своей поэме, обладала для поэта фундаментальной значимостью. По-видимому, именно это обсуждалось им в разговоре с М. И. Терещенко, зафиксированном в дневниковой записи от 11 октября 1912 года. В этом разговоре Блок признавался, что «знал когда-то нечто большее, чем искусство, т. е. не бесконечность, а Конец, не миры, а Мир; не спорил, потому что утратил То, вероятно, навсегда, пал, изменил, и теперь, действительно „художник“, живу не тем, что наполняет жизнь, а тем, что ее делает черной, страшной, что ее отталкивает» [Блок 7, 163]. Утрата религиозного, мистического измерения («Конец», «Мир») превращает поэта всего лишь в «художника», живущего в «бесконечных» «мирах», лишенных высшего смысла[288]; ср. мотив «миров», соотнесенный с топикой бесконечного и бессмысленного, механического продолжения существования, в «Миры летят. Года летят. Пустая…» – мотив, который дублируется образностью «полета времени» прогресса и цивилизации при описании «железного века» в «Молниях искусства»: «Время летит, цивилизация растет, человечество прогрессирует» [Блок 5, 385][289].

Памела Дэвидсон убедительно связала фрагмент приведенной выше дневниковой записи Блока от 11 октября 1912 года («то, что делает ее страшной») с образностью «страшного мира» (именно в цикл «Страшный мир» входит «Миры летят…»), в котором живет утративший знание о «Мире» и «Конце» «падший» поэт [Davidson 2002: 190], отметив при этом, что «for Blok, unlike [Vyacheslav] Ivanov, art could not serve the goals of religion» [Op. cit.: 194]. С последним утверждением трудно вполне согласиться – в «Возмездии» Блок заявляет о необходимости для художника верить в «началы и концы», высшие, религиозные критерии и смыслы (хотя по-видимому, понятые нецерковно[290]). В данном контексте неслучайно появление в начале поэмы образа поэта как пророка: «Но песня – песнью все пребудет, / В толпе все кто-нибудь поет. / Вот – голову его на блюде / Царю плясунья подает; / Там – он на эшафоте черном / Слагает голову свою; Здесь именем клеймят позорным / Его стихи…» [Блок V, 23]. Поэт-пророк различает другой «полет времени», который становится предметом разгадывания, то есть начинает обретать смысл, как, например, в «Карпатах»: «Верь, друг мой, сказкам: я привык / Вникать / В чудесный их язык / И постигать / В обрывках слов / Туманный ход / Иных миров, / И темный времени полет следить» [Блок III, 195] (об образе поэта как пророка, возникающем в «Карпатах» через пушкинскую реминисценцию, см. гл. «Отрывок случайный). Два принципиально разных «полета времени», по-видимому, связаны с блоковским пониманием двух времен, проартикулированным в «Крушении гуманизма», – времени прогресса, «календарного» времени «цивилизованных» и «гуманных» «обывателей мира», времени, отделенного непроходимой границей от «несказанного» кантовской гносеологией[291], и «нечислимого», «музыкального» времени[292], доступом к которому обладает прежде всего художник-пророк и знание которого дает ему возможность, по мысли Блока, прозрения подлинной исторической динамики[293], будущего[294].

«Спасение природы»

Начиная с мистико-символических пейзажей «Стихов о Прекрасной Даме» на протяжении всего своего литературного пути Блок постоянно обращается к «природе», которая остается одним из центральных блоковских концептов вплоть до ключевых послереволюционных реплик поэта, где с «бредовым и ночным мотивом» «возвращения к природе» связывается идея революции («Крушение гуманизма») и где само поэтическое творчество подается как необходимый союз «культуры» и «стихии» («О назначении поэта»).