Musica mundana и русская общественность. Цикл статей о творчестве Александра Блока

Революционное безумие Катилины объясняется Блоком тем, что одержимый революционер живет в других времени, пространстве и причинности. В данном случае Блок использует важнейшие «лейтмотивы» кантовской гносеологии и описывает революционность как безумие, как разрыв с кантовскими феноменальными пространством и временем – то, что в «Крушении гуманизма» будет представлено как различие календарного и музыкального пространств-времен. Парадоксальным образом Кант оказывается в трактовке Блока 1919 года одновременно «провозвестником цивилизации» с ее глухотой к «мирам иным» и ее же безумным, артистичным ниспровергателем, подобным безумцу и чудовищу, «римскому большевику» Катилине.

Разрешить этот парадокс, по-видимому, позволяет обращение к книжке Пауля Дейссена «Веданта и Платон в свете кантовой философии», выпущенной «Мусагетом» в 1911 году и с восторгом прочитанной Блоком (о книге Дейссена в связи с блоковским пониманием Канта см. [Светликова 2011: 522-523]). Описывая время, пространство и причинность в системе Канта как субъективные категории, присущие лишь человеческому разуму, Дейссен приходит к выводу о том, что отграничив в своей гносеологии феноменальную сферу от области рационально непознаваемого, Кант постулирует тем самым возможность сверхчувственной реальности (или говоря блоковскими словами, «музыкального» времени и пространства), см., например:

В бесконечном, частью пустом, частью заполненном телами пространстве нет места для Бога. Над этим безотрадным воззрением нас поднимает лишь кантовское учение, что все бесконечное пространство со всем, что оно содержит, есть только явление, только представляемый в нашем сознании образ, схожий со сновидением, и благодаря этому вновь оказывается место для иной, надмирной, божественной реальности, как ни мало способны мы постигнуть таковую нашим привязанным к пространственному созерцанию интеллектом [Дейссен 1911: 11-12].

Иными словами, опираясь на интерпретацию Дейссена, Блок имел все основания полагать, что Кант является как «духовным отцом цивилизации», так и «безумным артистом», «революционером», «взрывающим цивилизацию изнутри». Выступая едва ли не инициатором расколдовывания мира, изгнания из него «иномирного», Кант одновременно возвращает в него мистику («лукавейший и сумасшедший мистик»)[322].

Важнейшим эпизодом того исторического нарратива, который выстраивает Блок в «Крушении гуманизма», является выход на историко-политическую сцену «масс», «стихии», которая теперь предстает носителем «духа музыки». Исторический поворот, глобальный исторический сдвиг описан Блоком как череда революций XIX века, которые связываются им с активным вторжением «стихий», причем этот сдвиг подается Блоком в терминах природы, как стихийное бедствие. «Поверившие» своему феноменальному, «календарному» времени цивилизованные «обыватели» остаются «глухими» к этой «музыкальной волне», к музыкальной «стихии», которая выходит на историческую арену, чтобы смести «позитивистскую», утратившую творческий дух, либеральную «цивилизацию». Блок отчетливо продолжает линию своих размышлений 1900-х годов: то, что в статьях «Горький о Мессине» и «Стихия и культура» подавалось как утрата «инстинкта» и выступало как потеря исторического чутья, теперь описывается в терминах «немузыкальности», «глухоты» к катаклизмам природы-истории, исток которых находится в сверхчувственном, мистическом «музыкальном времени»[323]. Способность слышать надвигающиеся природные катаклизмы истории, прозрение будущего доступно артистизму, причастному другому, «музыкальному времени»[324], не совпадающему с «календарным временем» (см. также гл. «Loci communes еврейского вопроса»).

Выстраивая историю расхождения «музыки» и «гуманизма», Блок обращается к романтизму. В черновых набросках статьи мы находим целый фрагмент, посвященный взаимоотношениям романтизма, «гуманизма» и «музыки»: