Musica mundana и русская общественность. Цикл статей о творчестве Александра Блока

Этому обстоятельству [влиянию текстов Гейне] мы обязаны общераспространенным представлением о романтическом дуализме, о презрении романтиков к жизни и стремлении их в миры иные, о том, что это движение носило исключительно литературный характер и имело целью замену жизни поэтической мечтой, не похожей на действительность. Под влиянием этих определений Гейне находятся Геттнер и Брандес. Эти определения не умерли до сих пор даже в науке, а тем более в широких кругах «читающей публики». Только более новые немецкие исследования Гайма и Дильтея, Риккарды Гух и Оскара Вальцеля положили конец этой сказке о романтизме. Наше время так похоже на подлинный романтизм, наша мечта – это та же мечта о просветлении в Боге всей жизни, и всякой плоти, и каждого индивидуального пути [Жирмунский 1914а: 116].

Задавая в книге 1914 года предмет своего исследования, Жирмунский особо оговаривает, что его будет интересовать не литературная специфика романтизма, но особое «чувство жизни» йенских романтиков. Этот уровень определяется Жирмунским в качестве базового по отношению к специфически литературному новаторству, основой которого он полагает возникновение нового «чувства жизни». «Чувство жизни» («чувствование жизни» и т. п.) калькирует, по всей вероятности, Lebensgefühl и в этом случае сохраняет, как кажется, семантику определенного мировидения, мироощущения, присущего определенному человеку[329] или (социальной, политической, национальной и пр.) группе людей в ту или иную эпоху – иными словами, сочетая историческую (Zeitgeist) и (в широком смысле) психологическую (Befindlichkeit) семантику[330]. Именно новое «чувство жизни», новое мироощущение романтиков оказывается для Блока наиболее существенной чертой раннего немецкого романтизма, предопределяющей по отношению к сдвигам в сфере собственно литературной эволюции:

Подлинный романтизм вовсе не есть только литературное течение. Он стремился стать и стал на мгновение новой формой чувствования, новым способом переживания жизни. Литературное новаторство есть лишь следствие глубокого перелома, совершившегося в душе [Блок 6, 363].

Ср.:

«Поскольку центр тяжести вопроса о романтизме переносится нами на описание чувства бесконечности… мы не будем уже, изучая романтиков, иметь дело исключительно с вопросами исторической поэтики и литературной эволюции. Мы опускаемся в более глубокий и коренной слой явлений. Романтизм перестает быть только литературным фактом. Он становится прежде всего новой формой чувствования, новым способом переживания жизни»; «Литературное новаторство было только результатом глубокого перелома в душевных переживаниях» [Жирмунский 1914: 13, 14].

Романтическое «переживание жизни» заключается не в «уходе от жизни», как полагала враждебная романтикам «критика общественного направления»; напротив, романтики стремятся к тотальному жизнеприятию, к жизни во всей ее полноте, являясь наследниками «бурных гениев» и Гете в частности. Иными словами, с блоковской точки зрения 1919 года (и вразрез с его позицией середины 1900-х годов), романтизм больше не выступает синонимом исключительно «иномирного» и «невоплощенного», он больше не может рассматриваться как союзник «слепого» Канта «Девушки розовой калитки»: