Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Официальный советский гуманизм воплощен в романе в образе единственного персонажа-еврея, женщины, доктора Шерер. К ее военной истории не придерешься: муж погиб на фронте, мать и сестру убили немцы в оккупированной Орше. Доктор Шерер живет в тени «дела врачей», антисемитской кампании 1952 года, по ходу которой ряд врачей как из Кремля, так и по всей стране были арестованы и подвергнуты пыткам, а газеты кричали про «убийц в белых халатах»[202]. Шерер ставит больной девочке диагноз – обычный грипп, а не пневмония, мать девочки сперва сомневается в его правильности, а потом извиняется. На это доктор Шерер отвечает: «меня простите, виновата я. Нервы не выдержали. Иногда теперь такое приходится выслушивать… после сообщения… Плохо, когда врач себя ведет как я…» [Эренбург 1954:93].

В статье «Евреи в официальных советских литературных публикациях» Ш. Маркиш отмечает, что, хотя в начале 1990-х описанная выше сцена уже выглядела бесцветной и невыразительной, «в то время она грела наши сердца и позволяла распрямить привычно сгорбленные спины», то есть помогала евреям подтвердить для себя, что они евреи «как Шерер, как Илья Эренбург» [Markish 1991: 221–222]. То, что в повести столь плачевно мало персонажей-евреев, ничего нам не говорит о том, как в 1950-е годы этот роман воспринимался советским еврейским читателем. Но в повести есть и другие отсылки к еврейской теме, в частности, короткое обсуждение некоего романа Гроссмана, по всей видимости – «За правое дело», который клеймят в прессе; упоминается Десятая симфония Шостаковича, первое произведение, которое он написал после нападок 1948 года, красноречивы некоторые высказывания персонажей, вроде «Теперь они людям доверяют» [Эренбург 1954: 108], – все это указывает на те фрагменты текста, которые могли производить схожее впечатление на читателей, чьи спины были сгорблены под спудом ситуации последних лет правления Сталина.

Эренбург, еврей, опубликовал текст, давший название целому десятилетию, представил советским евреям персонажей, с которыми они могли идентифицироваться, однако постсоветский и западный читатель почти не видит в этой повести тем, которые можно назвать еврейскими. Уничтожение евреев немцами и сталинские антисемитские кампании остаются постыдными тайнами. В «Оттепели» изображена заря нового счастья, пусть даже официальный язык разговора об этом чувстве и поставлен под вопрос. В тексте обнажаются опасности перестроения человеческого сознания и одновременно звучит призыв к тому, чтобы создание нового человека шло более гуманно[203]. Персонажи не способны освободиться от прошлого, как не способны и его проанализировать. Они застряли во все более счастливом настоящем. При всех своих недостатках, «Оттепель» – не голая пропаганда. То, что почти все персонажи повести застыли в состоянии травмы, само собой показывает неслыханные разрушения военного и послевоенного периода.

Тексты о возвращении: Некрасов, Горшман, Гехт

Если в «Оттепели» сохраняется хрупкое равновесие между симптомом и диагнозом, в других произведениях, опубликованных в тот же период, предлагается альтернативный подход к проблеме прошлого. В повести В. П. Некрасова «В родном городе» (1954), рассказе Горшман на идише «Вилде хопн» («Дикий хмель») и цикле рассказов Гехта «Долги сердца» (1963) мы видим яркий контраст с преобладающей темой счастья. В этих произведениях поднята тема долгосрочных духовных последствий войны.

«В родном городе» Некрасова была опубликована в «Новом мире» в 1954 году, ее хвалили за честное изображение проблем возвращения в мирную жизнь после войны [Некрасов 1954]. Описание тягот жизни при немецкой оккупации, с симпатией поданные отношения замужней женщины и советского солдата, которого она выхаживает, и честное заявление о том, что напрямую говорить об этом опыте почти невозможно, выводят на сцену тему стыда, который испытывали выжившие на фронте. Некрасов не был евреем, известность ему принес написанный ранее военный роман «В окопах Сталинграда» (1947), а в 1960-е голос его стал весьма значимым в либеральных кругах. Из-за все нарастающего давления властей за его бескомпромиссные высказывания – в частности, он протестовал против застройки Бабьего Яра – в 1974 году Некрасов был выслан из СССР в Париж. В повести «В родном городе» мы находим сочувственное описание еврейской четы – профессиональных иллюстраторов, которые старательно вносят свой вклад в то, что называлось «лакировкой действительности». Они рисуют плакаты с изображением вернувшихся с фронта бойцов, которые победоносно смотрят в светлое будущее. В тексте не сказано, как именно эта пара уцелела в годы оккупации.