Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Я как приехала в Кайдан в конце пятидесятых, так меня и захлестнули воспоминания. Ты представь себе: ни одного еврея! <…> Я бродила по городу как помешанная, я не знала, на каком я свете! Уж поверь, мы с тобой крепче железа, потому что мы живы. Знаешь, мне кажется, что мой Липе [муж говорящей] и твой Мендл [муж слушательницы], да почиют в мире, счастливчики. Они умерли своей смертью. <…> Когда я смотрела в Кайдане на дома евреев, я поверить не могла, что не выйдут оттуда ни моя подруга Рахте, ни моя сестра, ни папа с мамой. Я там провела один день, и за этот день душа моя перевернулась сто тысяч раз.

Аз их бин гекумен, соф фуфцикер йорн, ин Кейдан, хоб их зих шир нит герирт фун ди геданкен. Кентст зих фаштелн, кейн айн йид! <…> Их бин арумгеганген ибер дер штот, ви а мешугене, х’хоб нит гевуст, аф восер велт их бин! Хер зих айн, мир зенен штаркер фун айзн, аз мир лебн. Их гиб а клер, кумт бай мир ойс, аз майн Липе ун дайн Мендл, олев хашо-лем, зайнен гликлехе менян. Зей зайнен зих гешторбн мит зейер тойт. <…> Аз их хоб гекукт ин Кейдан аф ди йидише штибер, хоб их нит геглейбт, аз с’вет нит аройсгейен майн хаверте Рахте, майн швестер, дер тате мит дер мамен. Их бин дартн гевен айн тог, ун дер тог хот мир ибергекерт ди нишоме хундертер тойзнтер мол [Gorshman 1981: 28].

В этом нарративе мы видим сразу несколько смещений. Основной нарратор, Шире Горшман, приезжает в гости к подруге, которая вспоминает свою поездку тридцатилетней давности и пересказывает свои тогдашние впечатления. В отличие от более ранней работы, «Дикий хмель», здесь время не возобновляет обычного течения. Дома евреев одновременно и пусты, и населены своими прежними жильцами. В Кайдане конца 1950-х время остановилось, и воспоминания о довоенном прошлом стерли настоящее. Жить дальше после войны – значит постоянно быть одержимым прошлым.

У Гехта эта одержимость подсвечена угрызениями совести. Нравственное падение в прошлом обостряет горечь утраты в настоящем. В 1952 году Гехт вышел на свободу, отсидев восемь лет из десятилетнего срока за антисоветскую агитацию, и до реабилитации в 1955 году работал в городском парке в Калуге. Во всех рассказах, вошедших в сборник «Долги сердца», прошлое вторгается в настоящее, предъявляя свои требования к выжившим, которые не сумели выполнить своих обязательств перед другими. Название имело для Гехта особый смысл: он уже использовал его ранее. Одним из первых произведений, которое он опубликовал после реабилитации, стал автобиографический очерк, в котором он связал детские годы в Одессе и поездку туда в 1944 году, сразу после освобождения города советской армией. Очерк, опубликованный в 1959 году, завершается строкой: «Много же накопилось этих неоплатных долгов сердца» [Гехт 1959: 234]. Это словосочетание, по всей видимости, восходит к известному еврейскому нравственному трактату «Ховот алевавот» (обычно переводится как «обязанности сердца» или «заповеди сердца») Бахье бен Йосефа ибн Пкуды. Этот труд, написанный в XI веке, стал особенно популярным среди участников нравственно-духовного движения «Мусар», получившего в XIX – первой половине XX века широкое распространение в еврейских общинах черты оседлости, особенно в Литве. Невозможно сказать, какое у Гехта было еврейское образование, однако весьма вероятно, что на этот труд ссылались в той среде, в которой он вырос. В средневековом трактате рассматриваются как этические, так и религиозные обязательства. В сборнике рассказов Гехта «Долги сердца» этические обязательства и человеческие отношения из прошлого, разрушенные войной и заключением в ГУЛАГе, превращаются для героя в одержимость в настоящем[204].