Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Одна встреча в Подолии указывает на спонтанный и эпизодический характер запоминания. В местном ЗАГСе Гордон встречает еврея, чьи родные погибли во время фашистской оккупации – тот не может найти записей об их существовании. Еврей говорит Гордону, что его сыну этим летом исполнилось бы сорок лет. Человек создает собственное мемориальное пространство, зачитывая вслух другие имена из актов записи гражданского состояния, добавляя «да упокоится в мире» к именам тех, кто умер своей смертью, и «вечная память» к именам убитых [Gordon 1970:422]. Из нарратива невозможно понять, откуда выжившему известно, кто какую смерть принял. Впоследствии Гордон встречается с тем же человеком в поезде, следующем в Умань. Каждое лето тот ездит в места, где в годы Второй мировой были убиты его родные: «Начинается лето – начинаются у меня годовщины смерти. Пять поминаний в году» («Хейбт зих он дер зумер, хейбн зих бай мир он ди йорцайтн. Финф искерс а йор») [Gordon 1970: 438]. Гордон превращает скорый поезд современности в передвижное надгробие. Он не мчится в будущее, а становится инструментом увековечения памяти.

В целом Гордон подчеркивает преемственность и зримость еврейской жизни в Подолии и в других районах бывшей черты оседлости. Однако местечко, в котором он оказывается, это не то же местечко, которое существовало до войны («с’из нох нит ойс штетл» – «с местечком не покончено») [Gordon 1970:429]. Гордон помещает свои описания послевоенной еврейской жизни в рамки нерушимой традиции, которая протянулась от XVIII века (две могилы – Баал-Шем-Това и Гершеле) через Вторую мировую войну и далее. В тексте есть ряд мотивов, отсылающих к традиционной еврейской жизни и советской еврейской жизни. Гробовщик с кладбища в Погребище напоминает автору персонажа Шолом-Алейхема; в другие моменты ему на память приходят произведения советского поэта на идише Шмуэла Галкина. Бабушка смотрит, как внук делает утром зарядку, и сравнивает это с произнесением утренней молитвы «моде ани». Старое дореволюционное местечко исчезло, но на его место пришло новое, с кинотеатрами, парками, заполненными гостиницами и отдыхающими: старые традиции заместились новыми. Прошлое присутствует, но приезжие им не одержимы, они им очарованы. Например, бабушка, отчитывая внука, сперва называет его «Павлик», но потом зовет его на идише, «Файвеле». Это особое, еврейское место окутывает туристов милыми целительными еврейскими чарами.

В этом особом очаровании большое значение имеет музыка. Автор подпевает группе школьников, исполняющих популярную песню на стихи Л. Квитко «Хайзерлех» («Поросята»). Песня была написана на идише в 1935 году, в поддержку кампании по переселению евреев на землю, отлучению их от традиций (например, от запрета есть свинину) и превращению в сельскохозяйственных рабочих; песню перевели на русский язык, ее пели многие поколения советских школьников[246]. Гордон встречает маленького мальчика по имени Довид, который исполняет на аккордеоне идишские песни, в том числе – традиционные свадебные, а также «Зог нит кейнмол, аз ду гейст дем лецтн вег» («Но говори, что ты идешь в последний путь»). Слова были написаны X. Гликом в 1943 году, музыка – Д. Я. Покрассом; песня приобрела международную известность как песня о холокосте. Кроме того, Гордон встречает старомодного «бадхена» (свадебного шута), который поет одну песню за другой и обращается ко всем встречным с шутливыми рифмованными куплетами – это живое воплощение шутника Гершеле Острополера. Бадхен исполняет свадебную песню, в которой отразились и советская кампания 1960-х годов «миру – мир», и особое еврейское проклятие врагам, что они должны «лопнуть от зависти, как лопнуло, да забудется имя его, гитлеровское государство» («плацн золн зей фун кине ⁄ ви эс хот геплацт, йимах-шмой, Хитлер’с медине») [Gordon 1970: 464].

Эпизод, в котором Гордон, пожилой еврейский писатель, встречается с молодым музыкантом Довидом, подчеркивает, насколько важна для автора непрерывность традиции в этом еврейском месте: