Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Гордон использует тему смены поколений для того, чтобы прорисовать неразрывность цепи еврейских традиций; у Горшман в «Третьем поколении», напротив, показаны острые конфликты, разделяющие поколения. Бабушка и дедушка получают письмо от внучки – она только что родила и лежит, больная и несчастная, в больнице в Вильне. У нее мастит, она не может кормить ребенка; они с ее «другом» (хавер) не женаты, у них нет денег, они ютятся в одной неотапливаемой комнатушке. Призывы к матери оказались тщетны – мать ответила, что они с младенцем могут лежать «в лечебнице или в другом месте» («ин бикур-холим одер ин ан андер орт») – имея в виду, что дочь может лежать хоть на кладбище, ей все равно [Gorshman 1961: 18]. Бабушка печет сдобные булочки и пирожки с крыжовником, складывает их в корзину вместе с маслом и медом, едет на телеге на станцию, потом поездом в Вильну, кормит внучку и правнучку, после чего привозит всех, в том числе и молодого человека, в Крок, где выхаживает их и помогает снова встать на ноги. Старшее поколение – не родители, а их родители – спасает «третье поколение», поколение новых евреев, которые уехали из местечка, отказались от его традиций, однако без него им по-прежнему не выжить. Горшман возвращается к тому же эпизоду в более позднем автобиографическом произведении, «Ханес шоф ун риндер» («Овцы и коровы Хане», в русском переводе – «Стада и отары Ханы»), где описана ее жизнь с 1930 года до конца войны, в том числе и в коммуне «Войо нова». Замужество кладет конец жизни героини в коммуне. В 1931 году она, вместе с тремя детьми и вторым мужем, переезжает в Москву. Перемена дается ей нелегко. Бедность, перенаселенность, дрязги с соседями по коммунальной квартире, длинная дорога на работу на трамвае (который поначалу Хану пугает, потому что она боится, что он может сойти с рельсов) – все это представляет собой суровый контраст к свободной жизни в коммуне и задушевности жизни в местечке, где женщины говорят о том «что приготовили вчера и что собираются приготовить сегодня» («вое нехтн хот мен гекохт ун вое ме хот бедейе цу кохн хайнт») [Gorshman 1961: 99].

Десять лет спустя, в июне 1941 года, Хана привозит младшую дочь в гости к матери и отчиму в Литву – этим заканчивается 21 год взаимного отчуждения. Мать, Гитл, накрывает роскошный стол:

Многослойные торты высились, точно шляпы. Бабки на сливках и яичных желтках были покрыты глазурью и присыпаны дробленым орехом, корицей и сахаром. Фруктовые корзиночки, нежные и глянцевые, припорошила сахарная пудра. Медовик Гитл украсила гусыней с гусятами из гвоздики… Печеночный фарш Гитл разложила по большим блюдам, украсила луковым пером, укропом, розочками из редиса, приправила измельченным крутым яйцом. Сверху – большая ложка гусиного жира со шкварками… Крупные прозрачные ягоды крыжовника лежали на столе целиком, желтели, точно отполированный янтарь; темно-красные клубничины плавали в красноватом сиропе – будто только что с грядки [Gorshman 1994: 146–148][248].

Однако у всего этого изобилия, явственной демонстрации стремления матери всех накормить, есть и оборотная сторона: память о том, как Гитл когда-то отвергла свою дочь, – Горшман описала это в «Третьем поколении». В «Овцах и коровах Хане», в отличие от более раннего текста, отвержение облечено в более жесткие слова. Гитл помнит, что тогда написала: «Да по мне лежи ты в общей палате в Ковно, и пусть выблядок твой останется сиротой» [Gorshman 1994:148]. Подробное описание традиционных блюд не помогает вставить этот эпизод в цепочку непрерывной традиции или вернуть теплые воспоминания о прошлом. Напротив, глянцевитые пироги, фрукты и всевозможные яства не способны скрыть, а способны лишь подчеркнуть невысказанную и неизбытую вражду матери и дочери.