Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Давняя подозрительность оказала глубокое воздействие на бытование евреев как творцов русской культуры, переводчиков и эмиссаров в позднесоветский и постсоветский периоды. Слезкин утверждает, что широкая представленность евреев в элитных творческих профессиях подразумевала полный отказ от еврейства и идиша – он называет это превращением местечковых евреев в «пушкинских евреев» (только в Советской России, как следует из дела Нусинова, якобы неверное истолкование Пушкина могло иметь фатальные последствия). В автобиографических художественных произведениях Карабчиевского показано, как этот процесс трансформации собственной идентичности ощущался изнутри. Карабчиевский дает понять, что утрата идиша и еврейского прошлого – процессы крайне неоднозначные.

Карабчиевский, инженер-электрик по специальности, начал публиковать свои стихи в СССР в начале 1960-х; в 1979 году он был среди авторов запрещенного литературного альманаха «Метрополь», но изначально внимание литературных кругов привлек крайне неоднозначной книгой, посвященной Маяковскому[274]. Его «Жизнь Александра Зильбера», написанная в середине 1970-х, сначала вышла за рубежом; в СССР ее опубликовали в журнале «Дружба народов» в 1990 году и в сборнике других произведений автора в 1991-м (в год распада СССР), новое издание вышло в 2004-м.

«Жизнь Александра Зильбера» открывается рассуждениями о многообразии ассоциаций, связанных со словом «лагерь»:

Ни одно слово не живет само по себе – но лишь в сочетании с другими, названными и не названными. Мы говорим «лагерь» – и мрачные призраки обступают это слово со всех сторон, и толпятся, и машут черными крыльями. Но мы говорим «лагерь» и добавляем «пионерский», и это действует, как крестное знамение. Призраки убираются к себе в преисподнюю, и звучит горн, и бьет барабан, веселые игры, футбол-волейбол, река и лес, ягодки-цветочки…

Но у каждого, как бы ни сложилась его жизнь, есть своя лагерная тема – да не прозвучат мои слова кощунственно, да не оскорбят они ничьих страданий. У меня же и название совпадает – что делать, так уж вышло, не моя вина… [Карабчиевский 1991: 5].

Среди мучительных воспоминаний мальчика, героя повести, о советском пионерском лагере – регулярные избиения: один из соседей по лагерю бил его из антисемитских соображений. Мальчик-жертва утверждал, что отец его погиб на фронте, обидчик заявлял, что евреи не воевали. Соответственно, слово «лагерь» функционирует как сложный гибрид, оно одновременно объединяет и разъединяет страшные, радостные и унизительные ассоциации. Произнести слово «лагерь» – значит запустить цепочку совпадений противоположных смыслов, в которых для каждого говорящего акценты расставлены по-своему.

Несчастное детство героя «Жизни Александра Зильбера», в том числе и его «лагерная» жизнь, частично обусловлено тем, в каких тяжелых условиях оказались евреи после «дела врачей». Обычная жестокость и агрессия одних школьников против других обострилась в тот период до невыносимости, и положение только усугублялось антисемитскими высказываниями официальных лиц и школьного руководства. Однако несчастливое детство героя стало результатом не одной лишь политической ситуации, в которой он растет, но и тяжелой домашней обстановки. Источник его несчастья – несчастный, малообразованный, типично еврейский отчим, который все время что-то бормочет на идише, пальцы и губы у него постоянно влажные, потому что он считает и пересчитывает деньги. В портрете отчима проступает стереотипный еврейский капиталист, которого мы видим в русской литературе и XIX, и XX века. Мир еврейского прошлого, воплощенный в отчиме, – это тесное параноидальное пространство, где нет искусства, литературы и культуры, где надо всем довлеет необходимость выживать. По ходу развития сюжета отчим попадает в тюрьму за некое экономическое преступление, возможно, сопряженное с порчей государственного имущества[275].

Идиш, на котором говорит отчим, столь же ущербен и ограничен, как и его мировоззрение. Это «пародийный язык»: