Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Перевод – будь то перевод текста с одного языка на другой или человека в новую идентичность – не является однозначным и завершенным процессом; всегда сохраняется некая часть предыдущего языка или идентичности, и это нечто становится одержанием нового текста или изменившегося человека[279]. Замечание Карабчиевского касательно «остаточка» лежит в русле предложенной Беньямином модели того, что перевод представляет собой «загробную жизнь» оригинала. Идиш, язык оригинала, был убит, но непостижимым образом уцелел, и, когда на нем говорит дед героя, язык этот выходит за пределы, которые на него накладывает чистый, легитимный, «культурный» русский внука.

Национальные различия по заказу

Стремление создать литературу нацменьшинств в русских переводах привело к распространенному жульничеству – использованию подстрочников. Если говорить по сути, советские переводчики создавали русские версии произведений, которые не читали и не могли прочитать, почерпнутые из культур, про которые они ничего не знали. Проблема эта стояла не только в первые годы «дружбы народов». Как язвительно писал в 1962 году Е. Г. Эткинд, один из ведущих советских переводчиков, «универсальный переводчик», работающий только с подстрочником, переводил на русский с «бенгальского, шведского, польского, китайского, румынского и банту – языка негров», совсем не зная ни этих языков, ни литературы, культуры и истории народов, которые на них пишут [Эткинд 1962:133][280]. При этом повсеместность и общепринятость такой практики не помешала вменить ее в вину Бродскому. Использование подстрочника в отсутствие языковых и культурных познаний только усугубляло стирание национальных различий и тривиализацию литератур национальных меньшинств. С другой стороны, практика эта давала работу многим литераторам, которые не знали других языков, кроме русского. А еще она позволила Ф. Розинеру написать роман «Некто Финкельмайер».

Герой-эпоним, еврейский поэт Аарон-Хаим Менделевич Финкельмайер (имя якобы звучит «слишком по-еврейски»), мелкий служащий в рыбной промышленности, является, по словам Нахимовски, поэтом, «пишущим в стол», который лишен возможности публиковаться под собственным именем [Nakhimovsky 1992:182][281]. Про свои стихи он говорит: «интимная подробность моей частной жизни» [Розинер 1981: 117]. По ходу очередной командировки в Сибирь Финкельмайер знакомится с охотником Манакином, представителем крошечного этнического меньшинства, тонгоров[282]. У Манакина три занятия: охота, устная поэтическая декламация и пьянство. Финкельмайер перелагает слова охотника в строки русской поэзии и соглашается заплатить тому половину гонорара за якобы перевод стихов «Айона Непригена», сибирского охотника и лирика. Под видом перевода стихов «Айона Непригена» Финкельмайер создает лучшие свои строки, и Айон Неприген, литератор, воплощенный в Манакине, становится ведущим национальным поэтом тонгоров. Манакин поступает в вечернюю школу, бросает работу и в итоге становится высокопоставленным местным партийным работником. И все же идиллическая «дружба народов», воплощенная в отношениях между евреем и тонгором, завершается катастрофой. Манакин умудряется опубликовать первый том стихов «Айона Непригена», написанных Финкельмайером, под собственным именем, тем самым разрывая связи между Финкельмайером и его поэзией. Трудовой стаж у Финкельмайера неубедительный, он связан с кружком неофициальных художников и вообще ведет рассеянную жизнь – все это делает его идеальной мишенью государственной кампании против тунеядства; по ходу суда, который выглядит литературной переработкой суда над Бродским в 1964 году, советская власть признает Финкельмайера виновным, и его ссылают в Сибирь.

Отношения между евреем и «национальным поэтом» тонгоров – основная коллизия романа, его еврейская шутка. В романе тщательно подчеркнуто еврейство Финкельмайера. Его имя, облик, речь, сексуальность и личная биография построены на стереотипах. У него крючковатый нос, большие влажные глаза, ироническое выражение лица; он непомерно высокого роста и крайне неуклюж. Он вырос в московском районе, который называет «местечком», говорит на «жаргоне» (идише), а по-русски неправильно, с еврейскими интонациями. Отец его работал в швейной промышленности и попал в тюрьму за торговлю женской одеждой на стороне. Детские годы Финкельмайера и Зильбера у Карабчиевского во многом похожи.