Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

В этой и следующей главе речь пойдет о том, что в советской историографии называется Великой Отечественной войной, в ходе которой погибло 27 миллионов граждан страны, в том числе и евреев. Воздействие войны на историю СССР и постсоветской России переоценить невозможно: на одной из выставок в Государственном музее политической истории (май 2010 года) война с нацистами названа «беспрецедентной в истории человечества». Разговор о войне и холокосте на советской земле предполагает размышления о двух параллельных тенденциях. Обе совмещались во времени и пространстве, однако, парадоксальным образом, при последующем описании стали друг для друга незримыми. В этой главе мы сосредоточимся на участии советских евреев в борьбе с нацизмом; в Главе 4 речь пойдет об откликах на уничтожение нацистами еврейского населения. Поскольку на Западе термин «холокост» в 1940-е годы не использовался, а в России он появился только после распада СССР, мы также будем его избегать. Два явления, война и уничтожение евреев как евреев, накладываются друг на друга: советские евреи были бойцами Советской армии, они сражались и погибали на фронте; они были жертвами фашистов и очевидцами уничтожения; были фоторепортерами, пропагандистами, писателями и корреспондентами газет, их тексты сильнейшим образом повлияли на формирование нарратива о войне. Вне зависимости от языка их творчества – русского или идиша – война подтолкнула таких авторов, как Слуцкий, Гроссман, Б. С. Ямпольский, Дер Нистер, Бергельсон, Казакевич, Эренбург и Маркиш, к тому, чтобы оценить свой вклад, как советских людей и евреев, в дело описания, творческого осмысления, увековечивания, оплакивания и предания гласности событий, происходивших во рвах, в гетто и лагерях, на полях расправ и полях сражений. В мае 1965 года, по случаю двадцатой годовщины победы в Великой Отечественной войне, в советском журнале на идише «Советиш геймланд» («Советская родина») была помещена иллюстративно-литературная мемориальная публикация в память о двадцати советских еврейских деятелях искусств, которые погибли, сражаясь за родину. Они были в военной форме, под каждой фотографией опубликован отрывок из их сочинений. Во вступлении звучала странноватая нота: писателей призывали обратиться к читателям напрямую, как будто публикация их работ могла их воскресить. И фотографии, и сопроводительные тексты подчеркивали, что эти авторы-евреи встретили смерть как советские бойцы и советские граждане («Зей хобн опгегебн дос лебн фарн хеймланд» – «Они отдали жизнь за родину», 1965). В период Второй мировой войны в Красной армии служило около трехсот тысяч евреев [Arad 2009: 87].

Взаимоотношения между двумя идентичностями, советской и еврейской, всегда были непростыми и сделались особенно натянутыми в послевоенный период. Чем настаивать на том, что между ними существует четкая граница, в историческом смысле точнее, а в аналитическом продуктивнее отследить, как грани между ними размываются и пересекаются. Исторические акторы, о которых мы далее поведем речь, не занимались перетягиванием каната двух своих идентичностей, особенно в годы войны. В военное время евреи были образцовыми советскими гражданами именно потому, что были евреями, потому что оказались под двойным ударом в войне Гитлера против «жидо-болыпевиз-ма». Советское правительство в этот период активно поощряло этническую идентификацию[122]. Например, если в 1925 году Фефер написал стихотворение, в котором ни во что не ставил свои отличия как еврея («Ну и что, что меня обрезали»), то в 1942-м, напротив, опубликовал рифмованную прокламацию «Их бин а йид» («Я – еврей»). В стихотворении звучит гордых рефрен «Я – еврей», поэт век за веком описывает страдания своих соплеменников и завершает все победным танцем у Гитлера на могиле[123]. Десять лет спустя, на допросе, Фефер назовет это стихотворение «националистическим» [Rubenstein, Naumov 2001: 92].