Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Горький упрек из сна не проходит бесследно. Молчаливый самоуглубленный человек, полностью занятый своей работой хирурга, начинает переживать за судьбу евреев – «общины» (клал) и «коллектива» (кибуц), от которых раньше был далек настолько, что «не знал, кто он и откуда родом». У него складывается «ощущение» (хуш) причастности, ему не дают покоя не только «неслыханное число жертв», но и «запятнанность их смерти, будто источник их жизни был испакощен» [Der Nister 1946:45].

В конце повести доктор Земелман усыновляет, в память о погибшем сыне, мальчика и убеждает соседку последовать его примеру. А также принимает решение следовать библейской заповеди «плодитесь и размножайтесь», женившись на госпоже Заец. Смысл названия повести раскрывается как через рождение новой семьи героя, так и через обновление его еврейского самосознания. Впрочем, общий смысл повести куда глубже, чем краткий пересказ сюжета. У истории возрождения и нового роста есть темная фантастическая сторона. Сны, воспоминания и фантазии доктора Земелмана, равно как и вкрапления библейских сюжетов и еврейских легенд, вытесняют из повествования реалистический компонент. Земелману снятся Гитлер, Моисей, Авраам и Сара, ему трудно освободиться от «снов и ночных визитов, которые у него уже начали граничить с болезнью» («халоймес ун нахт-базухн, велхе хобн зих шойн афиле бай им онгехойбн гре-нецн кимат мит кренклехкайт») [Der Nister 1946: 46]. В начале повести доктор Земелман, советский врач, человек науки, напоминает доктора Левинсона у Германа; однако, в отличие от Левинсона, которого никак не изменяет столкновение с нацизмом, доктор Земелман теряет связь с реальностью. Он переселяется в мир еврейских снов.

С особым мастерством Дер Нистер использует фантастический пласт повествования, когда доходит до рассказа о зверствах нацистов. Примером может служить описание массовой расправы. Происходит все в месте, удаленном от человеческого жилья; оно всем известно, его часто описывают, и по сей день здесь можно найти «клочки одежды… женские волосы, шляпу, одинокий рукав от рубашки или блузки» [Der Nister 1946: 46]. Доктор Земелман, в отличие от Осипа в «Буре» Эренбурга, не посещает это место, лишь рисует его в своем воображении, причем не в дневное время, а в час вечерних или утренних сумерек. К образу этого места привязана еще одна его фантазия: пара, одетая в восточные одежды, – они подходят ближе, разуваются и смотрят на «теперь безгласные, наспех захороненные кости». Доктору Земелману кажется, что пара эта – Авраам и Сара. Возможно, поясняет нарратор, их образ пришел к доктору Земелману из детских воспоминаний о религиозных обрядах в день скорби по «хурбн». Словом этим обозначают разрушение первого и второго Храма, а день скорби, скорее всего, – девятое ава, хотя в тексте это не уточняется. Легенда гласит, продолжает нарратор, что Бог сам призвал Авраама и Сару помочь ему «оплакивать уничтожение его и их детей» [Der Nister: 46–47]. Использование слова «хурбн» однозначно связывает события войны с конкретным еврейским религиозным нарративом.

В отличие от Эренбурга, который, рассказывая о Бабьем Яре, спешит провозгласить победу жизни в целом и победу советской жизни в частности, Дер Нистер отказывается от реалистического повествования и уводит время своего рассказа в цикличный, вечно повторяющийся хронотоп легенды. Победа невозможна. Сам Бог плачет. В истории так и не возникает смычки между реалистическим сюжетным пластом послевоенного возрождения и кошмарными фантазиями уцелевших евреев; несовместимые мотивы конфликтуют друг с другом – и разрешить этот напряжение невозможно. Кошмары наяву прерывают поступательное движение сюжета к, на первый взгляд, счастливому концу с «ви-дервукс» в значении «возрождения».