Музыкальный инстинкт. Почему мы любим музыку

Этот вопрос вызывает множество споров. Музыкальный критик Чарльз Розен считает, что диссонансы «для большинства ушей более приятны, чем консонансы» – но создается впечатление, что это заявление сделано на основе опыта знатока западной музыки, а не стало результатом тестов при участии, скажем, певцов из примитивных племен или людей, которые слушают FM радио. В пятидесятых годах французский музыколог Роберт Франсез доказывал, что музыкантам больше нравятся диссонантные аккорды, чем консонантные, и что это утверждение также верно для не музыкантов; с другой же стороны, Гельмгольц утверждал, что сенсорный диссонанс «изматывает уши» и по этой причине вызывает неприятные ощущения. Отчасти дискуссия на эту тему не избежала тавтологии, приравнивая консонанс к приятном опыту и соотнося диссонанс с чем-то неприятным.

К сожалению, этот спор нельзя решить, если сыграть людям несколько интервалов и посмотреть, какие им понравятся больше. Во-первых, не существует объективного принципа измерения диссонанса: различные критерии по-разному располагают интервалы по степени значимости за пределами октавы, квинты и кварты. Прослушивание интервала или аккорда в изоляции не отражает в полной мере, как этот же интервал или аккорд будет восприниматься в музыкальном контексте: предположительно диссонантные аккорды могут звучать исключительно «правильно» в нужном окружении. Кроме того, мы знаем, что людям больше нравится уже знакомое. Так как западная музыка по большей степени тональная, люди в пределах этой традиции лучше приспосабливаются к октавам, квинтам, терциям и так далее, а более редкие интервалы будут воспринимать неоднозначно.

Это очевидно и полностью понятно для музыкальных психологов, хотя они не всегда признавали глубину таких влияний. Довольно справедливо будет сказать, что восприятие взрослых представителей западных стран обусловлено традиционными взглядами на консонанс, но восприятие детей подобно чистому листу. Также можно подумать о проведении когнитивных экспериментов при участии людей, которые никогда не слышали западных гамм и не обладают собственной сильной гармонической традицией. Но сложность заключается не только в том, чтобы в наше время найти людей с такими специфическими характеристиками, но и в глобальной проблеме этнографических исследований: полученные результаты не всегда можно с уверенностью воспринимать как ответы к поставленным вопросам.

В любом случае, исследователи приходят к выводу, что младенцы выказывают предпочтение консонантным интервалам, а не диссонантным. Но необходимо учитывать, что предпочтения детей развиваются в окружении музыки: они слышат колыбельные и песенки с момента рождения, а на самом деле даже до этого момента: дети могут слушать и воспринимать звуки, находясь в материнской утробе. Нам известно, что на музыкальные предпочтения заметно воздействует окружающая музыкальная среда, а также что маленькие дети проявляют ненасытный интерес к внешнему миру. Нейробиолог Анирудх Патель утверждает, что к тридцатой неделе беременности дети» «уже многое знают об окружающем их звуковом пространстве».

Возможно, гармонические предпочтения основаны на внутреннем, природном компоненте, но доказательства в пользу этого предположения остаются неопределенными. Например, психологи Марсель Центнер и Джером Каган из Гарвардского университета изучили реакции четырехмесячных младенцев на две гармонизированные мелодии, одна из которых была написана в «консонантных» параллельных больших терциях, а другая – в «диссонантных» параллельных малых секундах, то есть одновременными нотами мелодии на расстоянии в полутон. Вторая мелодия звучит странно для нашего уха: каждая нота кажется искаженной. Внимание детей гораздо крепче удерживалось на мелодии с большими терциями. Они возбуждались, двигали ручками и ножками, когда звучали малые секунды. Все подозрения о действии существующих усвоенных предпочтений в данном эксперименте сведены к минимуму (но нельзя сказать, что полностью исключены), так как после опроса родителей было установлено, что между реакцией детей и прошлым опытом их взаимодействия с музыкой нет очевидной связи.

В одном из наиболее точных тестов на сегодняшний день японский исследователь Нобуо Масатака сыграл тридцать секунд менуэта Моцарта вместе с модифицированной его версией, щедро разбавленной диссонантными интервалами, младенцам (с нормальным слухом) в возрасте двух дней, родившимся у глухих родителей (то есть эти дети предположительно не могли слышать песни до рождения). Исследователь также обнаружил некоторую степень предпочтения к консонантной версии, какую демонстрировали дети от родителей с нормальным слухом. Но это предпочтение было выражено настолько слабо – дети смотрели в сторону консонантного источника звука на двадцать семь процентов дольше, – что на самом деле не совсем понятно, к каким выводам мы должны прийти. Как отметил сам Масатака, даже в этой ситуации нет полной уверенности, что дети не слышали никакой музыки до рождения.