Мы с тобой Дневник любви

Тут интересно, что действие пола закрывалось душевным состоянием: нужно было, чтоб там (в духе) сошлось, чтобы тем самым открылась возможность действия здесь (во плоти, в обычных душевных переживаниях).

Итак, если там был Дух и Дева, то всё воплощение зависело от Них. Рождалось там, а здесь лишь выходило.

Не испытавшему это нельзя рассказать — он может только верить».

И, может быть, в этом-то и есть существо монаха: он, как неготовый жених, лично в духе растёт ещё. Конечно, и я по натуре своей искал в браке таинства, поглощающего меня целиком, отчего и захватила меня на всю жизнь любовь к призраку, с компенсацией видимости семейной. Так мы сохранялись с Лялей как жених (Дух) и невеста (Богородица), и случай нас свёл.

Пусть у нас не будет детей, но всё равно брак наш навсегда будет таинством, и пусть он был не в церкви, а где-то в Тяжине, через нас Тяжино стадо церковью.

6 ноября. ...С такой-то точки зрения семья в распространённой своей форме есть необходимость переживания какой-то ошибки (греха) в любви, и отсюда культ долга.

Но Ляля открыла мне глаза на возможность какой-то семьеобразовательной любви не на почве «ошибки» (греха) или, может быть, «хромозомы». Она верит в такую любовь так, что знает её, и показывает примеры другим людям, и утверждает даже, что хороших людей, происходящих от этой любви, вообще больше, чем, скажем, «ошибочных», то есть рождённых по закону «хромозомы» (греха). Эта Лялина любовь, конечно, происходит от веры... И вот такая русская семья (православная или забывшая свои истоки) у нас, русских людей, была и распространялась по народу...

1941 г. 12 апреля. «Их поняли как секту гнушения браком,но это неправда: они не гнушались, но шли по пути святости. И если бы она не пала, то умерла бы с ним как святая. И пусть она не выдержала, пала, но если бы он остался в живых, с ней, падшей, стал бы жить как с женой, и этот брак его стал бы как путь, обходящий гору или какое-то иное препятствие, но привёл бы его всё равно к святости.

С его стороны был просто недосмотр, с её — уступчивость и пусть падение: она не разбилась в этом падении и, может быть, хромая, но опять бы пошла в гору, как идёт теперь со мной и надеется ещё попасть со мной в те же горы».

Я не знаю иных, кроме этих, в литературе записей личного подлинного опыта, в котором наконец-то завершается трагедия мировой истории: человек, пережив своё падение, покаяние, весь аскетический труд на пути спасения, вновь возвращается в исходное состояние — в рай, который в Новом Завете именуется уже по-новому — Царство Небесное... Пусть этот опыт длился какие-то мгновения, но он был.

Кроме того, эти записи Пришвина есть разрешение той жизненной трагедии, которую пережила я и которая описана в моей автобиографии.

В 4 часа появилась Л., бесконечно усталая, но довольная тем, что приехала домой и что война наша кончилась.

— Ты, — сказал я, — рада, что домой приехала, разве тут твой дом, а не на Лаврушинском?

— Наш дом, — ответила она, — везде, где мы вместе.

Никогда наша любовь не была на такой высоте ясности, уверенности и полноты. Меня чуть-чуть смущало, что наши чувственные отношения потеряли прежнюю заманчивость, как было неодетой весной. Я спросил об этом, и она мне так ответила:

— А как же иначе? Тогда мы были телом разные, и нас влекло телесное чувство, чтобы слиться в одно, а теперь мы достигли всего, я твоя совершенно, и ты мой.