Мы воюем за жизнь

– Зря ты это сделала, Любочка. Твоя мама и сейчас тебя ждет. И я жду. Поедем домой, Мышь! После всего, что мы пережили, нам ничего не страшно. Пары глаз и пары ног на двоих нам с тобой хватит, а рук-то ведь у нас четыре. Не пропадем. Главное, что мы теперь вместе! И уродства своего нам стыдиться нечего: мы Родину защищали.

<emphasis>Мария Молодцова</emphasis> Ромовая баба

В кафе отеля было людно и шумно, как и всегда в этот час, когда толпы местных из Аквилы и Пины и туристов поднимаются на фуникулере на вершину Гран-Сассо – кто зачем: покататься, поглазеть на снег или пообедать.

За столиком в углу, в белом ярком свете, отражавшемся от гор, сидел старик. Нога на ногу, массивный, как динозавр, он пил кофе из такой маленькой чашки, что при каждом глотке она скрывалась в его бороде.

Напротив сидела светловолосая девчушка: подобрав под себя ноги в ярких лосинах, повернув голову чуть вбок и ни на секунду не отрывая губ от соломинки в стакане сока, она пыталась сложить из листка счета кораблик-оригами.

На кухне загремела посуда, мелодично выругался женский голос. В зал вышел официант с большой корзиной пирожных.

– Деда! Деда! Смотри – ромовые бабы! Хочу такую! Можно?

– Говори по-итальянски, Мари.

– Деда! Но я не знаю, как будет по-итальянски romovaya baba! – воскликнула Мари, высоко вздернув брови.

– Хм, а ведь и я не знаю, – ухмыльнулся старик в бороду.

– Деда, а ее придумали в Италии или в России?

– Ну и вопросы у тебя сегодня, Мари. Честно – не знаю. Зато одно могу тебе сказать точно: это пирожное поддержало многих людей в блокадном Ленинграде.

– Когда – в войну?

– Да, в войну.

– Но ведь тогда было совершенно нечего есть. Ты же сам читал мне про морковный чай!

– Так-то оно так. – Старик взглянул на склон и прищурился от слепящего света. – Еды почти не было. Пайки хлеба выдавали по карточкам. Зато на заводах оставалось много сладкого рома и ликеров, которые наливают в конфеты с вишенкой…

– Что за конфеты? – перебила Мари.

– Для взрослых. Так вот, когда я был чуть старше, чем ты сейчас, я пробовал такую ромовую бабу. Их выдавали раненым, и дело было в Ленинграде.

– Деда, ты что, был ранен? – Глаза девочки опечалились.

– Да нет же! Слава богу, нет. Ладно, это долгая история. Пойду-ка я лучше возьму для нас чаю с чабрецом и две самые вкусные ромовые бабы.

Старик ловко поднял свое большое и крепкое тело и направился к стойке.

– Серджио, друг! Два чая с травами и пару вон тех пирожных…

* * *

За окнами падал снег. Огромные легкие хлопья его, лебяжий пух, кружась, падали. Если смотреть прямо перед собой – казалось, зима. Опустишь глаза вниз – по тротуарам, земле, прохожим было ясно: в город прокралась весна.

Весна была грустной: повсюду хоронили. Глеб схоронил маму еще зимой – пневмония. От отца вестей не было. В седьмой палате умирали студенты, раненные осколками. В шестой – обмороженные, с железной дороги. В пятой – все подряд. В первой палате слева по коридору лежали серые усатые командиры – после ампутации. А Глеб смотрел, как падает за окошком снег, и думал, о чем совсем не надо думать в четырнадцать лет: неужели мы все умрем?

В ординаторской было тихо. Пахло хлоркой. В кресле под фикусом дремала, запрокинув голову, Федоровна, старшая медсестра. Она несколько недель подряд не уходила с ночной, а покемарив там, в кресле, два-три часа, возвращалась к работе. На низкой кушетке возле батареи спала Полина, дочка хирурга Елизаровой, которую дома не с кем было оставить. Батареи были холодными, и Полина куталась в большое серое одеяло, во сне крепко вцепившись в него маленькими пальчиками.

Глеб говорил про себя, чтоб ничего не забыть: так, сейчас пойду проверять постели, менять судна, потом надо разнести градусники, вымыть пол в коридоре… Помогать в госпитале его пристроил отец, уезжая на фронт. Все лучше, чем шляться. И при деле, и под присмотром. Их квартира теперь пустовала, храня на пыльном паркете последние шаги мамы. Сестра Танька оставалась днем с соседкой – учительницей Глафирой Ивановной. У нее и ночевали.

Нехотя оторвав взгляд от летящих хлопьев снега, мальчик спрыгнул с подоконника и вышел в темный коридор. Здесь слышались стоны, всхлипы, какое-то копошение, тихие разговоры. Неосознанно протягивая время, он шел, ступая только на черные плитки кафеля. Из второй палаты вдруг показалась спина в белом халате, а следом – аккуратно причесанная голова фельдшера Марины.

Разглядев Глеба в полутьме, она громко прошептала:

– Иди, иди сюда! Смотри: у нас чудо!

В три прыжка он уже был у двери и теперь пытался разглядеть хоть что-то за спинами набившегося в тесную палату персонала. На койке сидел, опираясь на подушки, капитан Смирнов. На его землистом лице светилась смущенная улыбка. От стакана, стоявшего на тумбочке, шел густой белый пар. Рядом на блюдце лежала ромовая баба. Левой рукой капитан отщипывал от нее кусочки, правая – висела плетью.