Мыслить как Толстой и Витгенштейн. Искусство, эмоции и выражение

[Музыка] никогда не выражает явление, а только внутреннюю сущность, в себе бытие всех явлений, самую волю. Поэтому она выражает не ту или иную данную и определенную радость, ту или другую радость, печаль, страдание, ужас, ликование, веселье или душевный покой, а радость, печаль, страдание, ужас, ликование, веселье, душевный покой вообще как таковые, в известной степени in ab-stracto, выражает существенное в них, без чего бы то ни было привходящего, следовательно, и без мотивов в нем [Шопенгауэр 1993, 1: 370] (курсив мой. – Г. П.).

Музыка, таким образом, является для Толстого крайней степенью индифферентизма эстетического аффекта по отношению к содержанию: произведение искусства может успешно передавать слушателям свое «определенное чувство» (заражать), но это чувство будет соответствовать воле и характеру каждого реципиента, который, в свою очередь, может быть как добродетельным, так и порочным человеком. Музыка (кроме коллективных форм, таких, как народные песни) обладает этим свойством в высшей степени, потому что согласно пониманию Шопенгауэра Толстым она передает аффективное содержание («проявления воли», по выражению Шопенгауэра) без нормативно структурированных мотивов, которые бы этому содержанию соответствовали, – результатом оказываются мощные аффективные силы, которые высвобождаются в слушателе, готовые взаимодействовать с другими мотивами и его характером, какими бы они ни были. Таким образом, это заостренная формулировка «ницшеанской угрозы», о которой шла речь в предыдущей главе.

2. В «Крейцеровой сонате» эта ницшеанская угроза воплощена в фигуре Позднышева, даже если учесть, что он рассказывает о своем собственном, личном восприятии престо из бетховенской сонаты, которое называет «страшной вещью». Потому что при этом он открыто обобщает свои наблюдения, делает их них вывод, что музыка «вообще страшная вещь», «страшное средство в руках кого попало» (27: 61, 62). Позднышев описывает воздействие музыки, используя сравнения с явлениями непосредственной причинно-следственной связи, как представляется, прямо позаимствованные из «Что такое искусство?»:

Музыка заставляет меня забывать себя, мое истинное положение, она переносит меня в какое-то другое, не свое положение: мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую то, чего я, собственно, не чувствую, что я понимаю то, чего не понимаю, что могу то, чего не могу. Я объясняю это тем, что музыка действует как зевота, как смех; мне спать не хочется, но я зеваю, глядя на зевающего; смеяться не о чем, но я смеюсь, слыша смеющегося (27: 61) (ср. «Что такое искусство?», гл. 5 (30: 64)).

Неразрывность между чувством и действием («чувствую то, чего я, собственно, не чувствую… могу то, чего не могу») предполагает расширенное понимание шопенгауэровской «воли» как одновременно проявлений воли (эмоции, чувства, настроения, ощущения) и актов воли (поступки, действия), которые мы рассмотрели в главе 4. Более того, Позднышев использует глагол «сливаться», которым в «Что такое искусство?» описывается соединение слушателя и исполнителя путем переданного чувства: «…музыка, сразу, непосредственно переносит меня в то душевное состояние, в котором находился тот, кто писал музыку. Я сливаюсь с ним душою и вместе с ним переношусь из одного состояния в другое» (27: 61). Соответственно, в «Что такое искусство?» мы находим пересмотренное определение «заражения», при котором