На арене со львами

— Перестань… да перестань же, я серьезно говорю. Мало ли, что утверждает сейчас Хант, но ведь он сам пошел в ванную разговаривать с Данном. Его никто насильно не тащил.

— Хант именно так и утверждает. Но мне казалось: идея — твоя.

— Да, и если б это я тогда поговорила с Данном, он переметнулся бы к нам, я убеждена. Но Данн не верил в Ханта, считал его слабаком, слишком мягкотелым. Просто думал, что Хант не потянет. Даже полная готовность Ханта принять все условия Данна не изменила бы ничего.

Моргана кольнула ревность.

— Откуда ты так подробно знаешь, что он там думал и что считал?

— Данну пришлось мне рассказать. Я жена Ханта и была с Данном в деловом контакте, он не мог мне не объяснить?

Да, конечно же, Данн не верил в Ханта, подумал Морган. Среди неопубликованных тем, втайне хранимых и лелеемых в его репортерской душе, был рассказ безвестного коллеги-журналиста, которого случайно занесло на верхние галереи во время решающего голосования, когда делегаты вскакивали один за другим и добивали Андерсона, подавая голоса за Эйкена.

— Мне, само собой, было известно, что Данн проголосовал еще раньше, а узнал я его сразу по знаменитым зеленым очкам,— рассказывал коллега-журналист.— Вот счастье привалило, подумал я и стал проталкиваться к нему в надежде что-либо выудить. Но когда я увидел, с кем он пытается заговорить, я спрятал карандаш в карман, чтоб не быть похожим на репортера, и вообще постарался не попадаться ему на глаза.

Данн стоял возле самых перил ее ложи, он не кричал, он даже не повысил голоса, но я отлично его слышал. «Миссис Андерсон»,— повторил он несколько раз, стараясь привлечь ее внимание. Она сидела и глядела вниз на делегатов с такой невозмутимостью, словно на десять миль вокруг не было ни души. А ведь она отлично его слышала,— уж если я слышал, то она и подавно, но даже бровью не повела, не из таковских. Я не спускал с нее глаз: она ни разу не моргнула, ничто не дрогнуло на красивом ее лице. Тогда Данн слегка повысил голос и на этот раз назвал ее по имени. «Кэти»,— сказал он чуть громче. Она и тут не шелохнулась, не выдала себя ни выражением лица, ни взглядом. Уничтожила на месте, да так хладнокровно, стерла в порошок, даже не взглянув. Он повернулся и отошел. Я бросился к нему с вопросами, а он навел на меня свои зеленые очки, как на какую-то козявку, и сказал: «Без комментариев. Без комментариев». Я оглянулся, а она, силище-баба, сидит все так же неподвижно, словно ледяная статуя.

— Отчего вы не напечатали в газете этот репортаж? — спросил Морган, когда примерно год спустя услыхал эту историю во время длительного путешествия в автобусе для журналистов, сопровождавших кандидата, который объезжал избирателей-поляков в Хэмтрамке.

— Репортаж? — переспросил коллега.— Шеф говорит, какой же это репортаж, раз неизвестно, что сказал бы Данн, если б ему было позволено с ней говорить. «Без комментариев» — вот все, что мы напечатали.

И в репортерской практике этого вполне достаточно, подумал Морган, но именно сейчас, когда он вытянул из Кэти несколько слов о Данне и в нем шевельнулась ревность, у него сам собою возник тривиальный вопрос.

— Данн не мог не объяснить тебе…— сказал он.— Но когда же он это сделал? По-моему, он не из очень-то болтливых.

— Не из болтливых, но со мной поговорил. Он был, видишь ли, ко мне слегка неравнодушен. Секс мало его интересовал… Его, по-моему, способны взволновать только выборы и махинации с голосами, но он считал, что мы с ним птицы одного полета, и в общем-то был прав — в ту пору я сама довольно безразлично относилась к сексу. Это ты потом меня приохотил. Так вот, Данн был немного неравнодушен ко мне, пока я его не… оскорбила. Ну, а после этих выборов… примерно через год… мы случайно встретились в Вашингтоне, на каком-то приеме. А на этих многолюдных сборищах всегда можно побеседовать без помех. Я извинилась перед ним.

Морган обнял ее крепче. Он очень ясно представил себе эту сцепу: зеленые очки и застывшее лицо скрывают, что почувствовал, выслушав извинения, Данн — удовольствие, обиду, желание кольнуть в отместку или просто ничего.

— Словом, все дело было в том,— услышал он в темноте шепот Кэти,— что, по мнению Данна, Хант «не вытянул».

— Хант тоже это говорит.

— После стольких трудов. Стольких лет тяжелейших трудов. Быть возле самой вершины, так близко, что уже чувствуешь: вот-вот — и победа… а сколько народу помогло нам, не щадя сил… и после этого — все кувырком… буквально в последнюю минуту.

Голос ее осекся, тело напряглось. Морган почувствовал, как сквозь преграду лет ее все так же точит боль, возмущение, как немыслимо для нее поверить в совершившийся факт.

— А он сидит себе внизу, присосавшись, как грудной младенец, к бутылочке.— Тихий шепот Кэти яростно прозвучал в темноте.— Пусть не смеет говорить, что он не может с собой сладить!

— Он этого не говорит. И я знаю, что это не так.