На арене со львами

В очень скором времени можно было лишь подивиться, как энергично выгораживают Андерсона коллеги, некогда боявшиеся и ненавидевшие его; но уж таков сенат. Отсутствие Андерсона скрывали, его сотрудников держали в курсе всех дел, на заседаниях защищали его интересы и интересы представляемого им штата. Когда он впервые появился в сенате, воинственный и полный стремления первенствовать, когда в течение первого срока своих полномочий он и впрямь добился первенства, приобрел популярность в народе и чуть было не стал президентом, сенаторы сочли его нахрапистым и беспринципным; но сейчас, когда он выступал в роли несостоявшегося гения, трагической фигуры сгубившего себя человека, все восхищались тем Андерсоном, каким он мог бы стать, и сочувствовали тому, в кого он превратился.

Что-то скорбное и загадочное было в Андерсоне в это время; коллегам Андерсона, как видно, казалось, что он посетил какой-то неведомый край, где им побывать не довелось, и, наглядевшись на красоты и ужасы этого края, вернулся к людям, отрешенный от мелочей житейской суеты. Моргану и самому представлялось что-то подобное, особенно после слов, сказанных ему Андерсоном во время одной попойки.

— Ты, Рич, становишься видной фигурой в пашем городишке. О твоих статьях тут много говорят, и я знаю почему.

— Потому что я открыл тебя.

— Лесть ничего тебе не даст.— Андерсон торжественно погрозил длинным пальцем.— Потому что ты романтичный пройдоха, вот в чем причина.

— А какое отношение это имеет к моей возрастающей славе?

— Люди чувствуют, что ты ищешь чего-то. Чувствуют, что ты ожидаешь от них больше, чем в них есть. В том числе и от самого Ричмонда П. Моргана. Весьма порядочный он малый, но никак не идеал. Вот ты и присматриваешься к ним внимательнее, чем все другие, в том числе присматриваешься к упомянутому Р. Г. Моргану. И когда они оказываются хуже, чем ожидалось… Они ведь всегда оказываются хуже, верно?

— В том числе и Морган.

— В том числе и Андерсон. В том числе и вся прочая сволочь. О, это проглядывает между строк в твоей писанине. Этакая разочарованность. Ты, бывает, завернешь такое, что у иного стервеца сразу дух захватывает.

— Ну, а о себе ты что скажешь? — спросил Морган.— Помнишь, ты хотел когда-то перевернуть на свой лад историю. А сейчас, мне кажется, превратился в трезвого реалиста.

Но не так-то просто было заставить Андерсона говорить о себе, если разговор этот не касался пресловутой предвыборной кампании.

— Все помню,— сказал он.— Черт знает, сколько всякой дряни я помню.

Угрюмый официант в третий раз принес им мартини, и Андерсон предостерегающе поднял палец.

— Морган,— сказал он.— Почему бокалы с мартини напоминают женские груди?

Морган недоуменно покачал головой.

— А потому, что одного — мало, а трех слишком много. Пропади они пропадом.

Те успехи, которых Морган добился в своем деле за последние годы, были, как это часто случается, результатом удачи и умения выбрать нужный момент. Он приобрел известность сперва репортажами о заседаниях комиссии по делам сезонников, а потом — о предвыборной кампании Андерсона и о съезде. Работу в своей теперешней газете он получил, опубликовав скандальный материал, за что его возненавидел Миллвуд; сенсационные же репортажи из конгресса он мог вести благодаря знакомству с Андерсоном, а тут вскоре ушел на покой крупнейший в Штатах политический обозреватель, как раз вовремя освободив желанный пост.

Вот почему, пока Андерсон впадал в безвестность в тихой сенатской заводи, Морган, как говорила Энн, работая по двадцать пять часов в сутки, все время проводил в разъездах, так что собственный сын не узнавал его, когда он возвращался домой.

— Я теперь, кажется, знаю всех политиканов в Америке, вплоть до самого ничтожного, не говоря уже об их ничтожных штатах,— сказал он как-то Андерсону.

Все возрастало количество его статей на первой полосе, рос его авторитет в глазах начальства, увеличивались его гонорары. Не раз в эти лихорадочные годы Морган представлял себя как бы со стороны — голова мотается, руки дергаются, язык вывалился; он знал, что, если не собьется с темпа, рано или поздно возглавив отдел новостей, а тогда, стало быть, сбылись все его мечтания.

Моргай понимал в те минуты, когда позволял себе задумываться об этом, что именно в те годы он стал чужим не только себе, не только тому Моргану, каким он был когда-то, но и тому, которым, как он всегда думал, он непременно станет,— тому Моргану, который в ослепительной чистоте правдивого искусства создаст неувядаемое воплощение действительности, выхватив, таким образом, из мрака крохотный огонек бессмертия.