На доблесть и на славу

И убедился Дончур, что все взаимосвязано и на небе, и на земле, и в прошлом, и в будущем. Но он был всего лишь старательным огнищанином, домовым, хранителем рода. И свое назначение понимал просто, так, как учил Светоликий: оберегать хозяев, творить им добро и следить за непрерывностью родословной. И в этом находил Дончур особый великий смысл. Менялись поколения, но не иссякали в казачьих душах коренная бунтарская сила и тяга, привязанность к родной земле-любушке, не прерывалась, не меркла великая память крови!

16

Сирена захватила Фаину в метро и заставила сбиться с толпой на узком перроне. Против обыкновения, английские бомбардировщики налетели вечером, а не поздней ночью. Атаки с воздуха велись все чаще и становились сокрушительней. Впрочем, это могли быть и советские самолеты.

Она стояла среди хмуролицых берлинцев, с тревогой говорящих о войне. Тусклый свет настенных ламп зыбился. Немо зияли порталы тоннеля. Под сводами станции цепенела атмосфера подавленности. И Фаина, слыша отголоски разрывов, уловила испуг в глазах ангельски хорошенькой девочки, прильнувшей к матери. Белокурая немка держала в руке клетку с канарейкой. Птичка перепархивала по жердочкам, радужная и настороженная. Грохотало уже поблизости, сотрясало землю возле Виттенбергплац. Один раз с потолочной балки посыпалась штукатурка, заставив стоящих под ней шарахнуться. Рельсы и шпалы припорошил белесый иней. Фаина отодвинулась и смахнула пыль с макинтоша и с полей узкополой шляпки.

– Фрейлейн, вероятно, нарядилась на свиданье? – понимающе улыбнулась полная, носатая фрау.

– Да. Вы угадали. Только опасаюсь, оно может сорваться, – посетовала Фаина, поглядывая по сторонам.

– Варвары уничтожают столицу до последнего здания! На улицах сплошные завалы…

И вдруг канарейка щебетнула, рассыпала незамысловатую трель!

Старик с морщинистым лицом, в шинели без погон и знаков отличия, вытянул шею, что-то пробубнил. Птаха осмелела, стала выщелкивать громче и продолжительней.

– Какая прелесть! – воскликнула по-русски большеглазая статная шатенка. В своем простодушном удивлении она даже не заметила, что выдала происхождение. Зато для окружающих этого оказалось достаточно, чтобы они неприязненно загалдели. До слуха Фаины долетела брань. Кто-то непрочь был выместить злость.

– Поет! Всем смертям назло, – также по-русски отозвалась Фаина, заставив отпрянуть рыхлотелую бюргершу с кошелкой. – Идите ко мне! Здесь есть место.

Соотечественница протиснулась, снося язвительные нападки. Вблизи она выглядела миловидней, – глубже темнели глаза, завитки на висках придавали облик студентки. Но первое впечатление оказалось обманчивым. Морщинки прятались в уголках рта, на щеках. Она шепотом спросила:

– Вам тоже страшно? Нас могут задавить. Не бросайте меня…

– Молчите! – остановила Фаина.

И тотчас же за спиной раздался разъяренный старческий крик.

– Закройте глотки! Русские свиньи! Это «ваши» убивают детей! И вы смеете болтать?! Вон отсюда! Выкинем русских тварей под бомбы!

Вал озлобленных голосов стал громче. Фаина, схватив за руку шатенку, потащила за собой к выходу. Их оскорбляли, поторапливали пинками. Уже на лестнице долговязый юноша в униформе «Гитлерюгенд» больно ударил Фаину в плечо.

Вскоре на их везение авианалет кончился. Морщась от боли, Фаина взглянула на часы.

– Опаздываю! Квартира рядом, а позвонить неоткуда.

– Таксофоны не работают… Впрочем, наш дом на Фуггештрассе. Идемте ко мне!

– Вы меня выручите, – благодарно кивнула Фаина.

– Это вы меня спасли! Думала, что растерзают! У меня панический страх перед толпой. Да! Вот так же арестовали в Петрограде отца. Пьяной матросне не понравилась его «буржуйская» шапка! И они отвели его к чекистам… Меня зовут Татьяной. А вас?

На Литценбургерштрассе ощущались удушливая вонь тола, запахи дыма и гари. Вскоре дошли до места, куда «пакетом» рухнули термитные бомбы. Крышу и верхний этаж особняка окатывали всплески пламени. Дружинники суетились, бегали с ведрами, пытались залить огонь. А по другую сторону улицы неподвижно стоял старик, бревнышком держа девочку, с откинутой головой. При виде платьица и гольфиков в крупных пятнах крови, свисающих до земли кос, Фаина ощутила озноб. И поспешила разузнать у новой знакомой, замужем ли она и где работает. Татьяна разболталась, рассказала об эмигрантской жизни, о муже, казачьем офицере, служащем сейчас у Шкуро.

Телефон в квартире Лучниковых молчал. Сколько ни хлопала хозяйка по рычажкам и ни теребила шнур, зуммер так и не появился. Фаина шагнула к выходу, и тотчас повторно взвыла сирена. Укрылись в подвале соседнего дома. Теперь уж не проронили ни словечка. Татьяна вновь пригласила к себе. И, к удивлению, телефон заработал! Все больше волнуясь, Фаина звонила через каждые пять минут, но абонент не отвечал. В очередную паузу хозяйка принесла с кухоньки две чашки суррогатного кофе и гренки. Затем задернула шторы и зажгла свечу. Фаина сидела у тумбочки с отрешенным видом, очевидно, что-то обдумывая.

– Ваш муж выпивает? – поинтересовалась она, вертя в руке мельхиоровую вилку.

– В последнее время частенько-таки…