На доблесть и на славу

Чутье старого казака не подвело. Когда в середине сентября подошла очередь грузиться на ближней станции в эшелон, стало доподлинно известно, что домановские полки вытребовал для себя эсэсовский генерал Глобочник.

Паровоз, натужно пыхтя, рассыпая частуху колес, попер теплушки с казачьим и приблудным народцем, задраенные вагоны с оружием, с лошадьми, платформы, тесно уставленные разобранными повозками, – через Прагу, Будапешт к австрийской границе. Ветер коптил лица дымом. Заносил в вагоны ночной холодок. А детвора припадала к щелям, глазела на диковинную чужестранщину, – на плывущие мимо чешские, венгерские, австрийские пейзажи, на домики, ухоженные дворы и палисадники.

В Вене, у запасного перрона, их состав задержали. Впервые за неделю покормили горячим. Сестры милосердия, в треугольных косынках с красными крестиками, раздавали сухие пайки, хлопотали у полевых кухонь, отпуская бродягам, сгрудившимся в длинной очереди, мясной суп. Блестя глазами, боясь капельку пролить, они относили посудины в сторону, пристраивались, где попадя, хлебали с блаженным видом. Шагановы, вволю насытившись, с Звонаревыми и казаками Сальской станицы отправились на привокзальную площадь, где с грузовиков поименно получали пайки, – сухари, сахар, тушенку. Размах площади и небывалый вид окружающих ее зданий, тяжеловесность и мрачноцветье фасадов, уставленных скульптурами, колонны, острые изломы черепичных крыш и обилие башен несказанно подивили Тихона Маркяныча, он по-детски вертел головой, задрав бороду, сокрушался: «Матушка родимая! Крыша ажник до неба. Как же дотель долезали? Чудно. Вот те и австрияки, а какие досужие! И ладность во всем. И стройность особая… А теснота! В поле душенька куды хошь летает. А здеся и голубки, навроде как в клетке, кружат. Говор чужой. Одно слово – чужбина! Все равно как тюремщина…» И щемило сердце от ощущения, как невообразимо далеко оторвались с Полиной от родного хутора…

Толщу альпийских гор преодолели за ночь. Тихон Маркяныч сквозь дрему и зыбкий сон слышал, как замедлялся перебор колес и поезд карабкался на подъем. А то вдруг снова его ход ускорялся, теплушку начинало мотать из стороны в сторону, задувало холодом. Несколько раз закладывало уши от грохота в туннелях, и доносилось из соседнего вагона встревоженное ржание лошадей. На каком-то перегоне эшелон замер. Послышался невнятный отзвук канонады. Под утро расплакался младенец. И Тихон Маркяныч, унимая головную боль, крепко перевязал лоб обрезком вожжины. «Думал, у нас один Павлуша скиталец. Сорок лет про Японию забывал. А теперича, на старости лет, своей хаты лишился! За веру и кровную принадлежность к казачеству. Немцы, ироды, заманули! Степушка смерть принял, а мы блукатим, как псы бездомные… С Павликом растерялись! Как в воду канул. Ни ответу, ни привету. Ну, он с атаманами дружкует, разведает, иде мы…»

Прибытие эшелона ясным октябрьским утром на станцию Толмеццо совпало с перемещением в этот городок штаба Походного атамана. Из Джемоны его наладили впритул к партизанским гнездам. Горе-путешественники и строевые казаки шумно высыпали на перрон, расцветили его невиданными нарядами. Тихон Маркяныч вылез одним из последних, отбрел в сторонку, осмотрелся. Прямо дыбилась наравне с белым облаком гора, громадились горы еще с двух сторон, а на юг, в солнечную сторону уходила долина. Крутые склоны притягивали взгляд, четко вырезаясь гранями напротив омутно-глубокого лазурного неба. Выше, на лобастых макушках, отливали снега, точно куличи сахарной глазурью. С полугорья спускался лес, – путовень кустарников, ельники и сосняки, лиственные чащи в осеннем раскрасе. Опустил старый казак взгляд, – дома прилеплены один к другому, под красной черепицей и железом, почти все – двухэтажные. Глянул под ноги. Земля белесо-желтая, клеклая. Неродная земля…

Разгружались суетливо, опасаясь авиастервятников «Москито». Строевики сводили лошадей по подмостям, гуртовались вблизи вокзальчика. Тут же жались беженцы со своим скарбом и пожитками, ожидая дальнейшей участи. Тихон Маркяныч и Василь пришли за лошадьми к предпоследнему вагону. Звонарев обротал и свел с подмостья свою кобылу на землю. Вороной шагановской, спарованной с этой лошадью еще в Проскурове, не оказалось! Кинулись искать охранников, смотрителей. Командир взвода, набыченный вахмистр, с завитыми кончиками усов, не дослушав, резко оборвал:

– Была и – сплыла! Конфискована под нужды! Понятно? И вы сгиньте отсель! Не препятствуйте разгрузке, а то… плетюганов всыплю! Не погляжу, что ветхие!

У пластунов, сплошь чужих казаков, с насупленными лицами, искать защиты было глупо. Тихон Маркяныч схватился за сердце, обессиленно присел на высокое казацкое седло, кем-то сгруженное близ вагона. Не успел отойти от горя, отдышаться, как оповестили о сборе.

Гражданский люд и нестроевые казаки, женщины разливной толпой заполонили площадь возле серокаменного католического собора. На лицах – дорожная усталость, настороженность, угрюмая тень. Перекатывались волны разговоров.