На доблесть и на славу

– В меру своих возможностей, – пообещал Павел и завел речь о тяжелом положении на фронте, о необходимости ускорить призыв казаков в сотни и сбор сведений о тех, кто из станичников намеревается отступать. Затем подробно расспросил, как ведется работа в городах и станицах по упорядочению передвижения обозов. Никто толком этого не знал. Беляевсков сослался на совершенно иные свои задачи, – снабженца казачьих воинских подразделений и самого представительства штаба. Чем больше говорил Шаганов о деле, тем активней ему возражали. Поскучнев, Одноралов затеял полемику с Беляевсковым о том, из какого материала лучше делать портупеи для мундиров: из кожи или кожзаменителя, пропитанного особым раствором, удлинявшим срок пригодности. В разговор вступил Сюсюкин, из добрячка вдруг перевоплотившись в неудержимого сквернослова, отстаивающего свою точку зрения, что портупеи вообще не нужны, поскольку времена сабельных атак прошли, и будущее за авиацией, танками и тяжелыми орудиями.

Донсков, не обронивший до этой минуты ни слова, встал, отшвырнув стул. Сдавленным голосом, не скрывая враждебности к присутствующим, воскликнул:

– Спасибо, Сюсюкин, за признание! В том, что вам не нужна казачья форма, со всеми ее атрибутами, – ваша сущность ревизиониста и врага Дона. Вы сознательно разрушаете вековые устои и приспосабливаетесь к текущему моменту…

– Окстись, Донсков! – вскипел Сюсюкин, глядя на скандалиста исподлобья. – Я не нуждаюсь в твоих поучениях! Брому попей… Тебе везде коммунисты и гэпэушники мерещутся!

– Зачем же изворачиваться? Не везде! В этой комнате, знаю точно, находятся два офицера-палача из НКВД… – Донсков, под гогот и увещевания сотрудников представительства, озираясь, прогромыхал сапогами по паркету. Сдернул с вешалки шинель, насунул на голову шапку. Что-то негодующе бормоча, на прощанье выстрелил дверью.

– Не сотник, не офицер казачий, а психопат, – сделал вывод Одноралов, поворачиваясь к интенданту. – Ну, Василь Арсентьевич, чем будем гостя угощать? Пора, думаю, и гонца послать…

Полковник Беляевсков вышел давать поручения. И, проводив его взглядом, Духопельников пересел поближе к Павлу, приклонил кудлатую головень с заговорщицким видом:

– Дело швах, друг наш сердечный! Видишь, какая обстановка? Кто у Павлова подручный?

– Этот паралитик Донсков и перед немцами выдает себя за великого поэта, антикоммуниста и вождя казачества! – подхватил Сюсюкин. – Но атаман Павлов, тихоня чертов, во сто крат вредней! При встрече с атаманом Красновым я дал характеристику разным людям. Мы обговаривали кандидатуры будущего донского атамана. И – вот те раз! Ни меня, ни капитана Кубоша не послушали, а выбрали Павлова! Этот мягкотелый тип не способен сплотить казаков. Он не умеет ладить с немцами. Пора его низложить! Только Духопельников может спасти положение. Это – аксиома. Бездарный Павлов ведет казачество к банкротству. Он, как командир полка, еще так-сяк, но для вождя категорически мелковат.

– Ну, почему меня? – возразил как-то неубедительно Духопельников. – Мое предложение – Одноралов. Василий Максимыч и смел, и опытен. И с командованием общий язык найдет.

– Да-да! Мне и без атаманства дел хватает. Вот если бы Донсков не помешал создать Союз Дона и Кубани, – поднял хай, нажаловался немцам, что это – заговор большевиков, – вот тогда я согласился бы координировать общие казачьи действия на Дону. А теперь – битте-дритте, поезд ушел!

– Краснов обещал приехать к Покрову, – посетовал Сюсюкин. – Однако не появился.

– В ближайшее время это вряд ли возможно, – твердо ответил Павел.

– Вот я и говорю: неизвестно когда… А его авторитет сразу бы все поставил на свои места. Лишить Павлова атаманства – важнейшая задача!

– Ваше предложение понятно, – с некоторым раздражением ответил Павел. – Завтра я буду в Новочеркасске.

Пировали до последней капли водки. Спьяну спорили, перекрикивали друг друга, отстаивая свою точку зрения. Сюсюкин вскакивал, носился по комнате как угорелый. Потом пели. Хором и поодиночке. Одноралов удивил Павла профессиональной постановкой голоса и выучкой. Особенно блеснул полковник исполнением начала арии Ленского. Принимая похвалу, бывший запевала церковного хора вдруг рассмеялся:

– Утром иду на службу, а мне навстречу – рота жандармов. И поет, чеканя шаг, «Катюшу»! Да так ладно маршируют, – прямо на загляденье!

Чем дольше находился Павел в компании земляков-полковников, тем ощутимей становилась тревога, точило душу разочарование. Не слаженным ядром казачества, а смычкой говорунов, потаенных ловкачей предстало руководство ростовского представительства. Да и как можно, находясь в городе, в отрыве от казаков, считать себя их верховодами? Не имея тесных связей со станицами, заигрывая с оккупационными органами… «Какая-то труппа заезжих актеров», – размышлял Павел, утрачивая интерес к «сородичам». Он довольно ясно понял, кто чего стоит. И, сославшись на дорожную усталость, вскоре ушел, нелюбитель хмельных скоропалительных братаний. О том, что в этот день ему исполнилось сорок семь, открываться не пожелал.

9