На доблесть и на славу

В боевое грозно времяВ память дедов и отцов,Вновь свободно стало племяВозродившихся донцов…

С криками «ура» и «любо» снова выпили. Тосты пошли вразнобой. Они не отличались оригинальностью. «За донских казаков и Германию!» – таким восклицанием завершали свои монологи все говорившие. На предложение Одноралова «толкануть речь» Павел Тихонович, заметно охмелевший, грубо возразил: «После! Я знаю, когда…»

Он довольно быстро потерял интерес к застолью. Угрюмо оглядывал сподвижников. Они роились перед глазами: одни пили и спорили, другие беспрестанно курили, третьи танцевали с казачьим ансамблем, вовремя появившимся в зале, и «играли» под гармонь песни. Павлу нравились рассудительные полковник Елкин и профессор Миллер, но какие из них ратники? А прочие, собравшиеся в этом ресторане, не вызывали уважения. Постоянно мельтешил, угодничал очкастый Доманов. Журчал, журчал его голосок. И порой Павлу Тихоновичу казалось, что в зале не один, а трое или четверо Домановых. Зарумяневший и грузный Духопельников вел себя по-скотски, крыл матом. Сюсюкин нервно теребил бороденку, шнырял глазками. Кубош, долгую речь которого Шаганов переводил рассеянно и неточно, держался со снисходительностью истинного хозяина. С ним все было ясно, он – офицер пропаганды. Но эти… В сущности, оборотни, сменившие шкуру советских патриотов на мундиры ревнителей Дона!

– Шаганов! Казачура, мать-перемать! – облапил сзади и лез целоваться Духопельников. – Люблю тебя, друзьячок! Мы еще покажем, кто на Дону войсковой атаман! Ты скажи прямо: уважаешь нас? Уважаешь? Тогда тебя посадим! А Павлова – под зад!

– Прекрати бузить! Ты слишком много выпил, – отстраняясь, сердито осадил Павел. – Войскового атамана не сажают, а выбирают!

– Пар-рдон! Пр-роехал… – вскинул ладонь Духопельников и, качнувшись, хмыкнул: – За что его ценить? Безвольная личность. Скажу по секрету. Нам предписали на днях перебираться в Таганрог. Мы выходим из-под его подчинения! За нами – генерал Клейст!

Взгляд Павла Тихоновича остановил хвастливые выкрики, заставил дуролома ретироваться. Одноралов терял над застольем власть. Уже присаживались и выпивали, кто с кем хотел. К Павлу подходили и Елкин, и профессор, и какой-то дьячок, и – с медоточивой улыбкой – Доманов. Увидев близко его лоснящееся лицо, Павел поморщился и мотнул головой:

– Больше пить не хочу!

– А я не настаиваю. Просто хотел бы познакомиться.

– В другой раз. Честь имею!

Доманов, удерживая в глазах радостное выражение, поклонился и покорно пошел вдоль стены к своему месту. Вскоре Одноралов, зычно командуя, собрал-таки разгулявшихся гостей за стол и вопрошающе уставился на Шаганова. Тот застегнул верхнюю пуговицу мундира, катая на скулах желваки, встал. Компания постепенно умолкла. Павел взял наполненную рюмку и почему-то вновь поставил.

– Может, я и обижу кого… – негромко начал он, опершись пальцами о край стола и глядя то в одну, то в другую сторону, замечая поощряющие взгляды. – Вы зря улыбаетесь… Земля наша горит под ногами, а мы пируем. Конечно, фюрер – союзник. Если бы не его армия, у нас не появилось бы надежды на возрождение Дона! Гитлер несет ответственность за свой народ, а мы, казаки, – за свой край.

За столом зашушукались.

– Мы водку пьем и пляшем, а за Доном – Красная Армия! Казачьи сотни проливают кровь за каждую пядь родной земли. На дорогах – беженцы, их тысячи! У меня у самого отец где-то в степи… Вот о чем сердце болит. А вы тосты плетете, упражняетесь… Да еще Павлова хулите… И ты не скалься, Духопельников! Вдоволь нашутились! – Павел задохнулся от негодования, громыхнул стулом. – Мне недавно анекдот рассказали. У Ленина спрашивают: «Что делать с пленными казаками?» А он отвечает: «Расстрелять! Но перед этим каждому – по чарочке…» Мы, уважаемые, как те пленные. Веселимся. А надо с казаками быть, о них думать…

– Наплел ты, лейтенант! – неодобрительно прервал Сюсюкин.

– Он уже сказал: за казачество! – пояснил адъютант Абраменков, вскакивая и вороша свой пышный чуб. – Гармонист! Жги «Пчелушку»!

И выбежал из-за стола, растопырив руки и ладно кривя в танце ноги, коршуном кружа вокруг красивых молодиц из ансамбля в ярких юбках и тирасках. К ним под переливы гармошки подвалил Духопельников, его догнали и Беляевсков, и непричесанный испитый тип, и даже капитан Кубош вышел в круг, притопывая и стуча в ладоши.

Павел Тихонович рванул за кобуру… Оглушающе ахнул выстрел. Пуля, пробив край портьеры, шлепком вонзилась в стену. Потянуло порохом.

Гармошка захлебнулась. Дико вскрикнула испугавшаяся певичка. Хоровод замер в цепенеющем безмолвии.

– Я не договорил! – выкрикнул Павел, держа парабеллум в вытянутой руке.

К нему, с моментально взмокревшими белокурыми волосами, подбежал капитан Кубош, отрывисто пророкотал:

– Herr Leutenant! Das ist mir sehr peinlich. Und was kam heraus?