На доблесть и на славу

Пора, уже пора было уходить, а Павел не мог побороть себя, – расслабленно сидел, то слушая хозяйку, то украдкой глядя на Петра Николаевича, прихлебывающего из чашки, на его руку, – жилистую, натруженную, жесткую, – и обрывисто мелькало в памяти, что она некогда рубала шашкой и сжимала войсковой пернач[14], и крестилась, и романы кропала, и подписывала фронтовые приказы, спасая или обрекая на гибель…

Расставаясь, хозяин проводил есаула до двери, пожелал удачи. И вдруг, растрогавшись, зашаркал обратно в кабинет, прихватил небольшую книжку очерков «Картины былого Тихого Дона».

– Примите! Пожалуй, это мне наиболее дорого. Подписал вам на доброе знакомство, – с нажимом произнес Краснов и откланялся, слыша продолжительную трель телефона.

Павел Тихонович вспомнил о подаренной книге только на третий день, вернувшись из Восточного министерства, куда вновь был приглашен доктором Химпелем. Похоже, немцы всерьез решили задружить с казаками. Недаром ему предложили выехать во Францию для работы в штабе Добровольческих туземных войск. Поручили также вербовку казаков для дивизии фон Паннвица.

На внутренней стороне картонной обложки было написано: «Тихону Павловичу – донскому есаулу – в знак уважения. Краснов». Видно, старика стала подводить память…

6

Гроза заходила с западной стороны, из-за Несветая. Точно бил где-то в выси неведомый колокол – и далеко раскатывались во все концы степи его сбоистые гулы, тревожный рокот. Мглистая стена туч надвигалась, близилась, ярко озаряясь ветками молний. Ошалелый ветер, вихря на проселках пыль, нес свежесть дождя и сладкие запахи цветущих трав. Уже клубились над головой сквозистые тучки, быстро плотнея и скрадывая блеклый летний небосвод, встревоженно проносились птицы. И Лидия тоже ускорила шаг, свернула со шляха на тропинку, натоптанную ходоками еще в распутицу, ища укрытия. На взгорке одиноко высилась белолиственница, паруся под крепнущими порывами ветра серебристой кроной, а за ней чернотой наливался горизонт, и мутнела, уже туманилась от первых капель речная долина.

Серым облачком скользила по июньской степи Лидия в казенном суконном платье и грубых тупоносых полуботинках – в повседневной арестантской робе. Стороной обошла она райцентр, станицу Пронскую, кривопутком пробиралась в Ключевской, стыдясь встретиться с кем-то из знакомых. Домой правилась от самого Новочеркасска, куда доехала из Шахт на товарняке, и за трое суток отмахала по степи, благодаря попутным подводам, полторы сотни верст. Проходя через чужие селения, останавливалась у калиток, ожидала, кто чем поможет. Таких, как она, побирушек шаталось немало, и подавали неохотно. Но, к счастью, удалось разжиться куском жмыха, свеклиной и заскорузлым чебаком. Воду колодезную и родниковую пила из собственной кружки. Ее подарили подруги, оставшиеся на поселении, еще пожаловали лифчик-самошив из вафельного полотенца и брусок простого мыла. Это и еще три пряника, – гостинец сынишке, Лидия несла в брезентовой сумке из-под противогаза, выпрошенной у городских шахтарчуков.

Забыв про усталость и голод, от которого подводило живот, она ступала все быстрей, нетерпеливей, оглядываясь на грозу и с радостью узнавая окрестности Ключевского. Вдалеке, на склоне холма, прошитого стежками кукурузных ростков, пололи казачки, и весело пестрели их юбчонки и платья, светлые косынки. А предгрозовой мрак подступал ближе и ближе, тускнели травы и цветы, ветер рвал листву деревьев, прахово взвивал столбы пыли. Удары грома усилились. Сизая темень растеклась во все небо, а ниже нависал, качался белесый облачный подбой. Обжигающе роились над степью сполохи. Упали редкие капли, – и острей запахло прибитой пылью и травами. С плачем косо взлетел и спикировал в запруженную балочку черно-белый чибис.

До лога, куда ходили с Яковом за зимникой, оставалось с полкилометра, когда над самой головой громко треснуло, саданул гром, и почти сразу же обрушился ливень. На мгновенье охватил неизъяснимый, первородный страх, но его тут же сменило беспокойство, что пряники, которые берегла сынишке, могут размокнуть. Она бросилась в густой пырей, еще хранящий понизовое тепло, и, скатав брезентуху, спрятала ее под грудью. Земля, накаленная полуденным зноем, была горяча под коленями и странным образом наполнила тело дивной легкостью…

А гроза неуемно ярилась и ликовала! Стегали по спине и ногам дождевые струи, щекотали стекающие за шею капли, бесстыже облепливал ветер мокрым платьем бедра. Наедине со стихией ей стало удивительно вольно. Небывалую слитность с землей и грохочущим небом, с этим хлебоносным дождем, в самую пору посланным богом, ощущала Лидия, и все сильней разбирало ее смятение!

От сознания того, что рядом дом, Федюнька, подруги, что вырвалась из преисподней в милый край, вместе с каплями застлали глаза слезы. «Зачем я плачу? Я же вернулась, и сыночка скоро увижу», – с укором подумала Лидия, но волнение охватило еще острей, – и неодолимое желание выплакаться, пожаловаться, – хотя бы матушке-степи! – переполнило сердце. Знать, тяжела была ноша испытанного горя и лишений…