На доблесть и на славу

– Матрену, забыл сказать, арестовали за тобой следом. Остальные на местах, невредимы. И кума твоя, Ивана-покойника жинка, чуть поглажела, и Тоська двойней разрешилась… Идет жисть! А на днях Митька Кострюков с фронта возвернулся. С одной ногой. А женушка распутная к немцам умелась! Как прознал про ее поведение при немцах, про шуры-муры с полицаями, все фотокарточки и вещички какие сжег! Ругай, не ругай, а смазливая бабенка навроде куклы, – все норовят с ней позабавиться! Осуждать легко, а сердцу не прикажешь.

– Ты, Михаил Кузьмич, горазд судить! Отсиделся при немцах и теперь в чести… Да! Никакой жалости к подстилке немецкой нет. А за что меня посадили? Чем я виновата?

– Катавасия вышла, вот что! Заодно с другими зацепили. А теперича разобрались.

– Разобрались? Чудо мне помогло, Кузьмич! Иначе бы таскала, как другие поселенки, вагонетки на шахте, уголек ссыпала. Мне три года припаяли исправительных работ! А я вот за четыре месяца и дитя скинула, – не посчитались, что беременная! – и спину повредила, иной раз печет в пояснице так, что вою… А я баба не слабая, ты знаешь… – Лидия взволнованно скрестила на груди руки, заговорила тише. – Многое вынесла и еще могу вынести! С душой хуже. Я, Кузьмич, тоже, как Яша мой и вся молодежь, в партию верила, в справедливую жизнь. А что получила? Рабство… Пока с пузом была, брезговали мной. Я и довольна. А как скинула, из лазарета выписали, тут же стали охранники липнуть. Пришлось одному по яйцам дать. В ледяной «одиночке» трое суток отсидела. А потом этот гад избил до полусмерти. И другие кулаками метили, учили. Не покорилась сволочам, Кузьмич… Не сломили… А душа в глудку спеклась. Я радоваться отвыкла. Вот сейчас, под дождем, выплакалась, напричиталась, и как будто очнулась… А до этого хотела руки на себя наложить…

Пасечник молча ждал, пока Лидия всхлипывала, вытирая концом платка мокрые щеки. Затем достал остаточек цигарки, спрятанной в спичечном коробке, задымил.

– А какое ж чудо тебя посетило? Помиловали, что ли? – с нетерпением спытал Михаил Кузьмич.

– На станции мазали с бабами шпалы. Да и щебенку разбрасывали, руки отрывали. За весь день – полчаса отдыха. Ну, меня и послали за кипятком. Иду вдоль перрона, и вдруг окликнули. Оборачиваюсь: Фаина. Может, помнишь, у нас беженка жила?

– Нет, замстило[15].

– Такая фуфыра стала, чистенькая! В Москву ехала с будущим мужем. Солидный такой… Рассказала им, как есть. Особо этот москвич не обещал. А через две недели вызвали к начальнику лагеря, мол, из Москвы освобождение пришло. Пересмотрели дело. Иду домой, а до конца не верю. Может, ошиблись и снова на нары? Как думаешь?

– Случаи всякие бывают. А тут – не сумлевайся! Чудо это ясное. Либо при большом знакомстве, либо при чинах состоит тот встречный. А у меня похлеще было! Хоть ты и спешишь к сынишке, расскажу эту поучительную быль.

С братушкой моим, Петром, в Ключевской мы от голода сбежали из Ростова. Как скоро деникинцев в море спихнули, а Буденный повел свое хмельное войско в Польшу – разложилась конармия от пьянки и блуда, и не зря ей ясновельможные паны задницу надрали, – стала на Дону мирная жисть облаживаться. А Ростов издавна «папой» именуют. Много в нем жуликов, аферистов и бандитов всяких. Не то что ночью – днем ходить по улицам страшно. Варюху я у тещи оставил. А сам приехал в город, на биржу кажин день хожу, насчет работы. И вот как-то вечером, в осеннюю пору, шлындаю в порт. Там стоял у причала пароходик. Упросил я охранника пускать на ночь. Богом поклялся заплатить ему. А он, Лидуся, посмеивается: «Ничего, и так отслужишь». А в чем эта служба заключается – молчит. И вот спускаюсь я по длиннючему спуску к Дону, гоп-компании обхожу. Иду, а сам того не ведаю, что впереди…

Дядька Михаил привстал, постелил на чурку обрезок овчины. И убедившись, что хуторянка слушает внимательно, плюхнулся на место, уперев руки в колени.