На доблесть и на славу

На Святках как-то разом на кубанских дорогах появились беженские обозы с Терека и Ставрополья. Однако атаман Иосиф Белый, возглавлявший также городскую полицию, больше был занят борьбой с подпольщиками, нежели радением о казачестве. С ним отношения у Шаганова не сладились, поскольку Павел придерживался мнения, что Кубанским войсковым атаманом был и остается Вячеслав Науменко, а Белому пристало звание атамана Возрожденных станиц. Это, несомненно, задевало самолюбие Иосифа Ивановича, считавшего себя «войсковым», и он избегал откровенности с представителем «казакийцев».

Начальник штаба Войска, полковник Тарасенко, замещал Белого и в краснодарском Управлении полиции, и в казачьих делах. Стройной фигурой, горбоносым лицом напоминая горца, он разительно отличался от своего нелюдимого шефа. Даже на подчиненных Георгий Павлович не повышал голоса, а с посетителями и сподвижниками был корректен, подчас щеголяя познаниями в различных областях. Но в широких жестах, выспренних фразах замечал Павел некую фальшивинку, желание полковника показать себя. Он отзывался на просьбы Шаганова, решавшего с немецкими властями проблемы беженцев, и как мог помогал. При этом не уставал повторять Павлу одно и то же: немецкие коменданты не понимают важности тесного сотрудничества с репрессированным советской властью населением, об этом следует доложить Гитлеру, Розенбергу, – кубанские казаки союзники Германии, с петровских времен притесняемые Россией.

«Краснобай! – слушая Тарасенко, невольно раздражался Павел. – Не казак в тебе говорит, а полицейский чин. Не получится дружбы с немцами! По себе знаю… Разве не догадываешься, благочестивый златоуст? Дога-адываешься… А брешешь!»

В Главную прифронтовую комендатуру, в Ростов, лейтенанта Шаганова обязали прибыть 17 января, в его день рождения. До Тихорецка Павла Тихоновича вызвался подвезти Иванница, на полуторке направлявшийся туда в инспекционную поездку.

На смену туманам скорострельно жахнул ночной мороз. Подсыпало снежку. Но к полудню вновь грунтовка раскисла. Ехали, то и дело буксуя, уступая проезд отходящим подразделениям немцев и румынской кавалерии. Обезображенная подбитой военной техникой, всевозможным хламом, плешинами бурьянов, – вся черно-белая степь являла собой картину удручающую. Но ближе к Тихорецку сомкнулся снежный покров. Стало сиверко. Езда ускорилась.

Полевой комендант Тихорецка, вежливый старичок-капитан с длинными вильгельмовскими усищами, принял казачьих офицеров без промедления. И столь же поспешно расстался с ними, как только речь зашла об уменьшении подушевого сельхозналога и льготах казачьим хозяйствам. Только просьбу о передаче казаков-военнопленных войсковой канцелярии удовлетворил беспрепятственно.

Причину столь странного поведения коменданта объяснил заместитель бургомистра города Никитин, совмещавший должность редактора газеты.

– Дан негласный приказ свыше выгребать сельхозпродукцию под чистую! – басил он, забегая вперед и указывая дорогу. – Вот сюда, в переулочек… М-да, други мои! Дела совсем швах. Жмут «сталинские орлы»… Тут осторожней, – канава… Жена на базаре узнала, представьте, а мне неизвестно, что Пятигорск и Минводы уже сдали. Вранье?

– К сожаленью, нет, – отозвался Иванница, натягивая перчатки на зябнущие ладони. – У нас, в Краснодаре, оттепель, а здесь – холодрыга!

– Почему же так? – затревожился Никитин, замедляя шаг. – У немцев – силища, тьма тьмущая танков, самолеты. И все, что завоевано, легко отдать? Странная логика, право слово… Сюда, вдоль частокола… Значит, поэтому на север идут эшелоны! Ясненько… М-да, интересно… Фронт все ближе, а люди как ополоумели! Прутся в кабинет со всякой мелочью и гнусью! И комендант, – вы не смотрите, что он такой чистенький! – замордовал вместе с интендантами. Требуют собрать у населения теплую одежду и обувь. И стричь, черт его знает, для каких целей, конские хвосты… Хоть убегай, право слово…

– Убегать поневоле придется, – сухо заметил Павел. – Только в газете об этом не надо… Казачий обоз сформирован? Списки семей, желающих покинуть город, составлены? Сколько необходимо подвод, лошадей, вам известно?

– До этого еще руки не дошли, – попенял Никитин, пряча подбородок в воротник пальто. – Правда, мороз… Ну, сейчас согреемся! Жена борща со свининой сварила, – оцените.

Из ворот углового подворья вышло двое полицейских, в черных шинелях, конвоирующих щупленькую женщину с грудным ребенком, укутанным в лоскутное одеяло. С первого взгляда Павлу показалось, что это цыганка. На фоне убранных снежком деревьев красные, синие, зеленые, лимонные лоскутки пестрели празднично-ярко, весело. Увидев немецкого лейтенанта вместе с заместителем бургомистра и казачьим сотником, полицейские метнулись в сторону, уступая тротуар. Арестованная тоже сошла, помедлив. Что-то дрогнуло у Павла в душе. Невольно он повернул голову и встретился с ясными черными глазками ребенка, на мгновенье открывшимися из-под края одеяла.

– Что здесь такое? – остановившись, строго спросил лейтенант, обращаясь к толстолицым молодцам. – Проворовалась?