На доблесть и на славу

Жорик ерзал на доске, укрепленной между бортами, засматривался на миловидных девушек. Наконец, возбужденно глядя то на Якова, то на престарелого казака, застрочил:

– Верите, у меня подружка была – с ума сойти! Познакомился на танцах, в клубе на Первой линии. Родители ее на Ростсельмаше работали, хорошо получали. Смотрю: шикарно одета, подошел. Хочу ее и все! Уговаривал – не дает, да. Мороженое-пироженое покупал, да. В кино на Садовой водил. Брыкается, упрямая! А папа мой – сапожный мастер. Лучший во всем Ростове, а, может, и в стране. Я прошу: папа, прими заказ, моей девушке нужны белые-пребелые туфельки. Он говорит: сам делай! Месяц учусь, второй. Сколько можно, да? Сшил туфельки лаковые – повеселеешь от вида! А моя девушка…

– Никак отдалась? – шевельнул усами Иван Иваныч, приклонившийся к рассказчику.

– Замуж вышла! Нашла жениха, пока я специальность получал! – захохотал белозубый Жорик, с пробивающимися над губой усиками, по-юношески прямой, даже после ранения не утративший интереса к жизни.

Шоссе поднялось на гору. Впереди открылась долина с виноградниками и разбросанными домами, за которой тянулась горная гряда. А в глубине долины, куда вела дорога, заблестела река. Коновод почему-то стал пристально и тревожно осматриваться. Когда же его немолодые глаза заметили речную излуку, охнул, с изумлением вымолвил:

– Мать честна! Это самое место… Поверишь, а? Точнехонько воевали здеся! Наш 12-й Донской полк на прорыв вели. А австрияки газу надули, напустили на нас. В шашнадцатом годе было…

– Немцы газы на французах испытывали, – уличающе бросил Жорик. – Неправду говорите, да.

– Мне, паренек, нет надобности брехать. За это деньги не плотют. Вот тамочки, по краю лога, и были наши позиции. Должно, еще ямы от окопов. А удирали сюда, по садам. Многие тогда потравились!.. Я, ребяты, уже на третьей войне. Надоело. Думал после ранения – спишут. Домой закартило. Ан нет. Снова к лошадкам. Видать, большой недочет в полку.

У зарослей сирени шофер остановил машину, выжидая, пока пассажиры справят нужду. Возвращаясь, они увидели в руке Регины Ильиничны, стоящей у открытой дверцы, двурогую ветку, с пышными, точно закипающими, пирамидками соцветий. Время от времени врач окунала в них лицо и, вдыхая, замирала, восхищенно улыбалась.

– Сразу видать: казачка! Сирень-милушку, как дитя, кохаете, – прочувствованно заметил Иван Иваныч, любуясь непостижимо привлекательной женщиной.

– Ошибаетесь. С казаками связана только профессией, – шутливо пояснила Регина Ильинична, взглянув на Якова. – Я из Ставрополя. Как дела, Шаганов?

– Отлично!

– Не форсите. На первых порах бегайте меньше. Ходьбой разрабатывайте легкие.

– Разрешите обратиться! А Фаина… У вас есть дочка? – сбивчиво спросил Яков, вдруг вспомнив, что военврач носит такую же фамилию.

– Да, ее зовут Фаиной, – подтвердила военврач, меняясь в лице. – Вы знакомы?

– Очень даже хорошо! Она жила у нас, в хуторе. Вместе мы были и в партизанской группе. Она жену мою спасла! Лидию на поселение отправили. А Фаина ее случайно увидела на вокзале.

– Верно, верно… Она писала. Так это вы – тот самый Яков? Лучше не придумаешь. Объявился… Мой пациент!

– А где же сейчас Фаина? В Москве? Можно ее адрес?

Регина Ильинична, улыбаясь, вздохнула:

– Моя непоседа неизвестно где, в какой-то странной командировке. Жду ответа третий месяц… О судьбе мужа узнала. Он погиб под Ростовом. В сорок втором. А мы с ней надеялись на чудо… Хотите, покажу фотографию Фаиночки? – предложила Регина Ильинична и взяла с сиденья полевую сумку, вынула блокнот. Яков на мгновенье смешался, увидев Фаину в гимнастерке: изменившуюся, с отверделыми чертами лица, с волевым взглядом. Пожалуй, она покрасивела, но выглядела старше. Возвращая фотографию, Яков признался:

– За год преобразилась.

– Нахлебалась горя. Нет, в письмах она все та же, – романтичная и чистая. Мечтательница…

Километров через семь, на подъемчике, полуторка заглохла. Сквозь дорожную дрему Яков слышал, как шофер вылез, стал возиться в моторе. Затем, вероятно, отвечая на вопрос военврача, неуверенно сообщил:

– Бензин кончился.

– Почему кончился? – становясь на подножку, гневно глянула Регина Ильинична.

– Да старшина… Я полный бак просил! А он говорит: тебе хватит до места.

Яков, прикорнувший у борта, быстро встал на ноги. Поднялись и спутники. Регина Ильинична, оглянувшись на них, спрыгнула на землю.

– Мне ждать некогда! В медсанбате – тяжелораненые. Они, наоборот, ждут!

«Опель-адмирал» вынырнул из-за холма, когда Гулимовская в сопровождении казаков вышла на дорогу. Автомобиль-красавец, предназначаемый прежде для генералов вермахта, сверкая черным лаком, летел прямо навстречу. Военврач, не сходя с колеи, подняла руку. Лихой шоферюга ударил по тормозам, осадил своего «коня» в метре от стоящей, не шелохнувшейся женщины! Непредвиденная остановка и случайные люди, несомненно, встревожили выскочившего майора. Вскинув пистолет, щеголеватый блондин окликнул:

– В чем дело?!

– Я – хирург госпиталя двести восемьдесят четыре. Направляюсь в медсанбат для экстренных операций. А шофер израсходовал горючее…