На доблесть и на славу

– Тебе, станичник, и бабку белорусскую выделят. У них бабки моложавые, крепкие. Одно плохо. Денно и нощно чеснок грызут, чтоб комар в хату не лез, – тая в прищуренных глазах озорство, торочил рыжеусый хорунжий, немолодой, с глубокими залысинами. – Приедешь туда, оженишься, и горя не будешь ведать. На кой ляд тебе сноха? Ну, потерялась и – потерялась. Не пропадет! А чеснок, – он для здоровья пользительный, как водка!

– Ты бы, земляк, не балачки бил, а за дисциплиной доглядал! – осердился старик. – Друг дружку топчут! Нету порядка! Калмычонку шею свихнули, скособочили, а тетку с оклунком на рельсу насмерть спихнули! Амором все лезут! А иде ж командирский приказ?

Ястребом зыркнув на офицера-шутника, Тихон Маркяныч подался к двери, но хорунжего запоздало осенило.

– Погоди, уважаемый! Ты кто есть по званию?

– Старший урядник конно-артиллерийского полка, – отрекомендовался бородач.

– Сгодишься! Голос у тебя генеральский, – зажегся офицер, из низовских донских, – судя по мягкому произношению, – казаков, поглядывая на старика уже серьезно, доверительно. – Выручи, служивый! Положиться не на кого! Нужно в Проскуров, в штаб Павлова, срочно бумагу доставить. Край надо! Сводку по вагонам. Немцы обещают, а не дают. Душиловка на перроне. Ты ведь сам пострадал! Ну? Заради людей. Дам бричку. И двух конвойных. Где штаб, они знают. Ну? Делов-то – на час!

– Не могу! Надоть сноху догонять, – вздохнул Тихон Маркяныч, поправляя на голове лохматую, не по размеру большую шапку, подобранную на вокзале. – Я зараз – безлошадный. Отрядили мою фурманку на армейские нужды. А в самый Новогрудок должон поспеть вовремя. Обещались лошадку возвернуть.

– Не вернут! И не надейся, – ухмыльнулся рыжеусый, наклоняясь к окну и топыря на плече защитного кителя блеклый погон. Мимо проволокся, трубя, паровоз, за ним – связка платформ и ветхих вагонов. Мигом сгрудилась и прихлынула к ним толпа. Началась дикая посадка. Истошные крики, ругань, полыхнули с новой надсадой. – Выручи, старина! Видишь, что творится? А за помощь я тебя лично посажу на поезд!

Поджарый конь, подгоняемый кучером, разбитным пареньком, легко нес повозку. Тихон Маркяныч, насупившись, сидел сзади, с другим конвойным, долговязым казаком с распухшей щекой. От обоих разило самогоном. И старик покрикивал, шпынял то неуча-возницу, то маявшегося зубной хворью.

По городу, разбросанному вдоль долины Южного Буга, переполненному немецкими войсками и беженцами, петляли долго, пока не выскользнули к зданию с общелканным пулями крыльцом. Дежурный по штабу, узколицый вахмистр, принял донесение неохотно. Однако, приказав ждать, быстро ушел по коридору.

Куцый январский день дотлевал. Становилось за окном сумеречно. В штаб ломились посетители, – военные и гражданские. Тихон Маркяныч скучал, ожидаючи на лавке. Паркетный пол чернел разводами грязи. Зиму перебивали оттепели. В вестибюле неприютно тянуло сквозняком. Тихон Маркяныч, горюнясь, думая о снохе, заброшенной судьбой неведомо куда, не сразу заметил богато одетую пару. Мужчина был представителен, седоват, в собольей шапке-пирожке. Его спутница выглядела намного моложе, – ярко накрашенные губы, шляпка, изящный макинтош. Красотка о чем-то попросила сидельца, и тот привел сотника. Увидев хорошенькую женщину, клещеногий кавалерист заулыбался, по-кошачьи округляя зеленые глаза. Однако они вскоре угасли.

– Не может принять? Родственницу прославленного атамана? Когда же Павлов будет? Опять не знаете… – говорила дамочка, жестикулируя рукой в лайковой перчатке. – В штабе генерала Клейста ко мне отнеслись гораздо уважительней. Немцы помнят об атамане Каледине. Мы с мужем, профессором юриспруденции, не имеем ни пристанища, ни продуктовых карточек…

Разговор завершился мирно. Сотник проводил родственницу Каледина до двери, раскланялся с мужем. Тихон Маркяныч глянул на атаманскую родичку, повернувшуюся к нему лицом. Оно показалось удивительно знакомым! «Пригожая. Горбоносая», – отмечал он про себя, силясь вспомнить. Но стариковская память неподатлива. Тысячи лиц промелькнули на длинной дороге. Он повернулся к вечернему окну, в которое было видно, как профессорская чета, сойдя с крыльца, торопливыми шагами подходила к ожидающему их фаэтону. И вдруг, всполошив сидельца, бросился к выходу.

– Фая! Фаинка! – кричал старик с верхней ступени, одолевая одышку. – Постой, душенька дорогая!

Но, увы, голос у него был… далеко не генеральский. Она не услышала. Проворно залезла первой в коляску, даже не оглянувшись.

Тихон Маркяныч горестно покачал головой. Завихрились воспоминания. Он только что видел свою бывшую жиличку, учительку из Ставрополя, еврейку. Как она очутилась здесь? И зачем выдает себя за родичку атамана? И обличье на кой ляд изменила, подражает буржуйкам? Обида и разочарование точили Тихона Маркяныча. В его душе до сегодняшнего дня она оставалась наивной, избалованной, но чистосердечной горожанкой. И вот…

– Гм, вырядилась! Оборотица! – пробормотал Тихон Маркяныч, топнув валенком. – Ишь ты, краля…