На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

4. Вследствие отсутствия четко определенной границы и военно-технической слабости населения сопредельной территории данная территория постепенно захватывается соседним государством, условная граница государства постепенно отодвигается и вместе с ней движется и фронтир.

5. Наличия постоянной военной опасности.

6. Фронтирные регионы являются территорией колонизации и активного хозяйственно-экономического освоения. Притом что характер хозяйственной деятельности поселенцев принципиально отличается от таковой у аборигенов[34].

На взгляд автора работы, некоторые из признаков вышеприведенных определений фронтирного пространства нуждаются в уточнении и корректировке. Так, указанное И.П. Басалаевой в качестве обязательного признака фронтира наличие естественных природных рубежей не всегда соответствует историческим реалиям развития граничивших со Степью территорий Южной Руси в период Средневековья и Нового времени. Именно отсутствие естественных преград (больших рек, горных хребтов, пустынь) определило необходимость строительства на южнорусском лесостепном пограничье Киевской державы, а позднее Московского царства и Российской империи укрепленных линий и засечных черт, представлявших собой комплекс инженерно-полевых сооружений, возведенных с учетом наличных условий природного ландшафта.

Не вполне обоснованным представляется и тезис О.В. Скобелкина о принципиальных отличиях хозяйственной деятельности поселенцев фронтира от автохтонного (коренного) населения осваиваемой территории. В частности, тип хозяйственной деятельности трапперов и фермеров американских колоний Британской империи (впоследствии САСШ) был в значительной степени идентичен роду занятий оседлых индейских племен Новой Англии, области Великих озер, долины Огайо и некоторых других регионов Вудленда (Woodland)[35]

. Более того, именно идентичность хозяйственно-экономического уклада европейских переселенцев и аборигенов во многом определяла сущность конфликтов за контроль над колонизируемыми землями[36].

Аналогичная ситуация прослеживается и в пограничных со Степью регионах ВКЛ (позднее Речи Посполитой), а также на фронтирных территориях Российского государства, значительную часть населения которых составляли субэтнические военизированные сообщества днепровских, донских, терских, черноморских (кубанских), уральских (яицких), оренбургских, семиреченских и забайкальских казаков, а также черниговских севрюков. Хозяйственно-бытовой уклад вышеперечисленных полиэтничных сообществ, имевших в своем составе значительное число представителей коренного населения пограничных регионов, сочетал в себе многие черты хозяйственной деятельности аборигенов Степи, Северного Кавказа, Сибири и Дальнего Востока[37]. Как отмечают исследователи «Сибирского фронтира» Д.Я. Резун и М.В. Шиловский, фронтир Российского государства в XVI–XIX вв. являлся областью взаимодействия между русским и местным населением не только по линии военно-политических и культурных, но и хозяйственно-экономических контактов

[38].

В силу специфики административного устройства кочевнических объединений имперского типа их границы с соседними земледельческими государствами в большинстве случаев не имели четкой демаркации, что тем не менее не означало отсутствия государственной принадлежности пограничных территорий со стороны Степи. Вместе с тем смешанный тип хозяйственно-экономического уклада, а также административно-территориальная и этнополитическая структура кочевнических «империй», возникавших в западной части евразийской степной зоны (Аварский каганат, Хазарский каганат, Золотая Орда), допускает наличие у этих государств своих фронтирных регионов с определенной спецификой развития.

По сложившейся в отечественной историографии традиции, основные направления изучения южнорусского фронтира ограничиваются хронологическими рамками XVIXIX вв. В то же время американский историк О. Латимор, в контексте традиционного для западной науки определения фронтира как имперской периферии и/или пограничной территории, принадлежащих к разным цивилизационным типам, предлагал рассматривать Южную Русь как исторический феномен развития фронтирного (пограничного) пространства на протяжении всей эпохи Средневековья[39]

. Отмечая специфику развития пограничных территорий как «контактных зон», исследователь подчеркивал, что граница между государствами и этническими общностями представляет собой не линию раздела, а зону, «…вокруг которой люди, идеи и организации взаимодействуют в обоих направлениях»[40].

Аналогичная оценка фронтирных территорий содержится в работе российского историка А.А. Андреевой, отмечающей тот факт, что благодаря современным исследованиям термин «фронтир» стал рассматриваться как контактная диалоговая зона встреч различных культур, включающая в себя не только историко-географические и хозяйственно-экономические, но также социально-культурологические и ментальные аспекты[41].