На крыше храма яблоня цветет

Кассирша в бане осмотрела меня с ног до головы и предложила купить у нее туфли, я отказалась, но она настаивала: «Возьмите, видите, белые на каблуке, в таких вам только и ходить, а то вы совсем без каблуков, кто ж вас уважать после этого будет, а?». Я взяла босоножку, осмотрела ее и говорю, размер не мой, туфли тридцать седьмого, а у меня тридцать восемь и даже мне кажется, с половиной, на что она тут же нашлась, ответила как на духу: «Не беда это, разносите. Вы же вон как бегаете везде». Мой отказ ее всерьез огорчил. Но, судя по выражению лица, она быстро примирилась с ситуацией.

В бане между тем нарастал скандал. От уважаемой преподавательницы школы ушел муж к не менее уважаемой заведующей фельдшерско-акушерским пунктом. По этой причине все посетительницы бани разбились на два враждующих лагеря. Сторона учительницы заняла правый ряд, а сочувствующие фельдшерице левый. Дверь открылась. Оба ряда замерли и угрожающе приподнялись, вошла я…

Быстро оценив ситуацию, я набрала в шайку воды и примостилась неподалеку от крана, как бы намекая, что я тут просто пришла помыться. Потом в парилке ко мне подошли две женщины и, оттесняя меня к горящим углям, рассказали о конфликте. Естественно, я тут же, едва сполоснувшись, выскочила из бани. А кассирша, курившая с компанией на крыльце, мне вслед бросила:

– С легким паром, корреспондентка! Приезжай еще! Мы скоро пихтовых веников завезем.

Утром, как только проснулась, сразу объявила бабе Гале, что хочу сегодня уехать. Она как бы сама себя спросила:

– Как, уже?

– Ну да, – ответила я, – с поселком ознакомилась. Про этнокультуру писать нечего…

– Это чо такое?

– Про народности Севера…

– Нет, – подтвердила она, – настоящие ханты и манси в лесу живут, за лекарствами только по зимнику в аптеку приезжают, а тут только одни жиды с хантыйскими льготами. Об этом не надо писать.

– Я бы их хотела увидеть. Настоящих.

– Да ну тебя! Ничего хорошего. Собак у них много. Кажется, они ими дорожат больше, чем детьми. Следят, чтобы сырое мясо не ели, глистами бы не заразились. Потроха оленьи на крышу чума бросают, чтобы собаки не достали, а детям витамины не дают, говорят, в них радиация…

– После обеда пойду ждать самолет из Молчар, чтобы первой сесть, – сказала я.

– Эх, девка, зря ты так рано уезжаешь.

– Но у вас же ничего нету! Ни промышленности, ни развлечений, некуда пойти и не о чем писать!

– Как так развлечений нету, а магазин? Тут тебе и культура, и обслуживание, и здрасьте-пожалуйста, и, кому надо, в долг дать до получки. Все тут! Вот об этом писать надо. А ты раз – и уезжать.

В этот день я очень пожалела, что пилоты Ан-2 в местностях, подобных Молчарам, не проходят допинг-контроля. Командир корабля Егоров – так отрекомендовал себя нетрезвый мужчина в форме. Пару раз икнув, сообщил, что лететь будем быстро и тихо, ему надо сделать вынужденную посадку в Половате, чтобы там высадить хороших людей. А других хороших людей, но числом меньше оттуда забрать и отвезти в райцентр. За ним зашла толпа народу со складными стульями и тюками в руках и все они по-хозяйски стали размещаться в салоне.

Самолет долго не удавалось завести, мотор почему-то то и дело глох, пилот не стеснялся в выражениях, и когда наконец после трех кругов по полю он таки поднялся в воздух, все облегченно вздохнули и прильнули к иллюминаторам. Минут через пять началась неимоверная тряска, кислый резкий запах быстро разнесся по всему салону. Казалось, живыми отсюда нам не выбраться. Чтобы отвлечь себя, я рассмотрела дырку в полу и через нее рассматривала тайгу, озера, лес. Но мое развлечение было недолгим, кто-то грубо каблуком заткнул ее, и мне пришлось закрыть глаза.

В Половате вышли четырнадцать человек, а вместо них сели трое, один из них законный пассажир, у которого был билет, поэтому Егорову он не был интересен, то есть его как бы не существовало, как и нас. А про двух других сказал: «Ну очень хорошие люди, поверьте», стало понятно, заплатили».

Владимир Иванович внимательно мой отчет выслушал, при этом выкурив несколько папирос и после некоторой паузы сказал:

– Напиши, что новый Дом культуры открыли – и все.

* * *

Вскоре моя работа перестала меня совсем интересовать, то есть не сама работа, а место работы. Я перестала чувствовать сенсации, вкус дополнительных заработков.

Мне захотелось писать простые человеческие истории о людях труда, о дружбе, верности, в общем, о том, что в настоящее время носит ярлык «нечитабельное». Я стала больше уделять внимания ребенку и написала ему целый сборник сказок. Маленький Лука был в восторге и тут же решил их самостоятельно проиллюстрировать.