На орбите Стравинского. Русский Париж и его рецепция модернизма

Из-за переноса места проведения открытие выставки Лифаря было отложено и состоялось 16 марта 1937 года. Жан Кокто набросал эскиз приглашения (илл. 5.3), на обратной стороне которого была напечатана маленькая и странная заметка Лифаря о божественном вдохновении и о том, что он отождествляет предводителя муз Аполлона с русским гением Пушкиным. Лифарь был не первым, кто проводил параллель между Пушкиным и богом солнца Аполлоном. Полные отчаяния слова князя Владимира Одоевского о смерти Пушкина – «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался…» – были подхвачены многими[321]. В 1837 году агиографическая метафора Одоевского возвела поэта в ранг святых угодников или царственных мучеников [Debreczeny 1997: 224]. Но таинственное сияние, исходящее от золотых икон, постепенно померкло вокруг образа Пушкина – на смену ему пришел солнечный свет Греции. Андре Жид в 1937 году воздал должное поэту, наделив его «аполлоническим характером», который, по его мнению, часто вводит в заблуждение иностранных читателей, ожидающих от русских писателей туманности и загадки и ошибочно принимающих их отсутствие за недостаток глубины[322].

Хотя выставка Лифаря задумывалась как экспозиция интеллектуального наследия Пушкина, на деле она превратилась в монументальное собрание антиквариата в эмигрантском вкусе. Довольствуясь мыслями и воспоминаниями о прошлом, эмигранты горели желанием показать предметы – вещественные свидетельства пушкинского времени как бы в доказательство того, что это прошлое действительно существовало. При организации выставки Лифарь по примеру Дягилева обратился за помощью к своим соотечественникам. В номере газеты «Возрождение» от 6 марта 1937 года танцовщик воззвал к русской зарубежной общественности: «От русских людей, находящихся в заграничном рассеянии, зависит, чтобы эта выставка была бы еще более значительной манифестацией русской культуры за границей». В своем «горячем призыве» он просил передать ему любые реликвии, «касающиеся Пушкина и его эпохи» [Лифарь 1966: 51]. Так же как в 1905 году Дягилев уговаривал помещиков доверить ему свои старинные семейные портреты, так и Лифарь убеждал эмигрантов передать ему их сокровища. В памятном издании выставочного каталога указано шестьдесят шесть человек, передавших на выставку пушкинские реликвии: Михаил Пушкин, внук поэта, барон Геккерен Дантес, потомок убийцы Пушкина, и др., а также восемь организаций и групп, включая Тургеневскую библиотеку и Тургеневское общество, Bibliotheque Slave (Славянская библиотека) в Париже и Музей Адама Мицкевича в Польше [Lifar 1937:55–57].

Разумеется, предметы, представленные на выставке, носили случайный характер: здесь можно было увидеть и вещи из разряда сенсационных, например подлинные пистолеты, из которые происходила роковая дуэль между Пушкиным и Дантесом, но были и миниатюрные фарфоровые чайные чашки из кукольного дома друга поэта Павла Нащокина, и серебряные табакерки, и сумочки, расшитые бисером, и даже такие трогательные вещи, как кусочки сосны из усадьбы Пушкина в Михайловском, сломанной бурей в 1895 году [Гофман 1999: 575–618][323]. Выставка носила и академический характер, поскольку на ней были представлены оригиналы пушкинских рукописей (из коллекции Лифаря) и некоторые репродукции из парижского Пушкинского музея Отто Онегина; автографы и первые издания произведений Пушкина и его современников; современные журналы, включая «Литературную газету», которую Пушкин редактировал вместе с бароном Антоном Дельвигом, основанный Пушкиным журнал «Современник», первый номер которого вышел через год после смерти поэта.

В витрине, посвященной театрам пушкинской эпохи, Лифарь также выставил рукопись переложения Глинки пушкинского «Пью за здравие Мери…» – вольного перевода «Песни» Барри Корнуолла, которую Пушкин обнаружил в том же томе, где нашел пьесу Джона Вильсона «Город чумы». В рукописи Глинки песня была ошибочно названа «Песней Марии» из пушкинского перевода сцены из этой пьесы[324].